67 мин
Деньги в руках героев русской литературы

Деньги в руках героев русской литературы

Великая русская литература, помимо романтических и гражданских отношений, уделяет внимание отношениям человека и денег. Иногда речь напрямую идет о финансах, а иногда о их роли в жизни героев — о бедности и богатстве, браках по расчету, взятках и махинациях, как в «Мертвых душах».

Религиозное Средневековье рассказывает о деньгах как об общей бытовой составляющей, неотделимой от человеческого существования. Авторы сохранившихся литературных памятников, говоря о добродетели, пытаются передавать и опыт обращения с деньгами.

Литература XVIII века воспитывает человека эпохи Просвещения — крепкого хозяина и государственного мужа, который станет опорой Отечеству. Поэтому бичуются пороки — скупость, мздоимство, обличаются нерадивые хозяева. Именно в эти годы в литературу проникает идея меценатства.

Герой романтической литературы начала XIX века стремится освободиться от бытовых забот и заняться возвышенными вещами, поэтому рассматривает деньги как средство, позволяющее ему жить по велению души. А чуть позже, во второй половине XIX века, деньги превращаются в цель. Отношение к ним становится одной из центральных литературных тем до революции.

Последствия революции и гражданской войны разрушительны. Новый мир начинает строиться буквально на развалинах, и одна из новых задач просвещения — научить людей прожить на то малое, что у них есть. Разруха порождает своих героев, так появляется один из самых любимых персонажей XX века — обаятельный аферист Остап Бендер.

Литература о Великой Отечественной войне посвящена героизму народа. Деньги и личная выгода героев мало интересуют. Главное — победить, выжить и залечить боевые раны. Поэтому более детальное описание финансовой стороны жизни появляется лишь в послевоенный период. И тут оно встает в полный рост, показывая, на что способен человек, если он действительно хочет заработать. Крах Советского Союза дал дорогу рыночной экономике, породившей общество потребления, отсюда и отношение к деньгам как к основе счастья.  

«Азбука о голом и небогатом человеке»

Самая душераздирающая азбука на свете, которая связана не столько с обучением грамоте, сколько с финансовым образованием. Здесь читатель встречает лирического героя, который только и делает, что жалуется на свое бедственное положение. Большинство слов, начинающихся с толкуемой буквы, имеют значение, соответствующее ее старославянскому названию: Азъ — Я, Вѣди — Ведать (знать), Глаголь — Глаголать (говорить). Начиная с буквы Азъ читатель узнает, что герой наг, бос и голоден. За душою у него ничего нет, а попытка взять деньги в долг оборачивается провалом — нечестные займодавцы лишь сулят золотые горы, а сами отказывают в беззалоговом кредите. Азбука представляет собой своеобразный опыт погружения аудитории в мир, где правят деньги. Только собрался что-то делать — нужны деньги. Хочешь работать (пахать и сеять) — нужна земля, семена и инструменты. Фактически читатель видит перечень проблем, которые встречаются на пути бедного человека. И — ни одного решения. Этот познавательный текст приведем целиком:

Азъ есми нагь, нагъ и босъ, голоденъ и холоден, сьести нечаво.

Богъ душю мою ведаеть, что нету у меня ни полушки за душею.

Вѣдаить весь миръ, что взять мнѣ негде и купить не на што.

Говорилъ мне доброй человекь на Москвѣ, посулилъ мне взаймы денегь, и я к нему наутрея пришолъ, и он мне отказалъ. 

А толька мне онъ насмеялся, и я ему тоть смехь заплачю: нашто было и сулить, коли чево нетъ?

Добро бы онъ, человекъ, слово свое попомънилъ и денегь мне дал; и я к нему пришолъ, и онъ мне отказалъ.

Есть в людех всего много, да намъ не дадуть, а сами умруть.

Живу я, доброй молодец, весь день не едъши, а покушать мнѣ нечево.

Зеваетца мнѣ по брюху с великих недоедковъ; ходечи, губы помертвели, а поесть мне нечаво.

Земля моя пуста, вся травою заросла; пахать не на чимъ и сеить нечаво, а взять негде.

И живот мой истощалъ, по чюжимъ сторонамъ волочасъ, а бѣдность меня, голенькова, изнела.

Какъ мнѣ, бедному и бѣзплемянному, промышлять и где мне подетися от лихихь людей, от недобрыхь?

Люди богатыя пьють и едять, а голеньких не съсужають, а сами тово не роспозънають, что и богатыя умирають.

Мыслию своею всево бы у себя много видель, и платья цвѣтного и денегь, а взять мне негде, солгать, украсть не хочитца.

Нашто животъ мой позорен? Лучи странь животи смерть прияти, нижели уродомъ ходити.

О горѣ мнѣ! Богатыя люди пьють и едят, а того не ведають, что сами умруть, а голенькимъ не дадуть.

Покоя себѣ, своей бѣдности, не обретаю, лапти розбиваю, а добра не налезу

Разум мой не осяжеть, животъ мой — не обрящеть своей бѣдности, все на меня востали, хотять меня, молодца, въдрукъ погрузить; а богь не выдасть — и свинья не сьесть!

Своей горькой не ведаю, какъ жить и какъ мнѣ промышлять.

Твердъ животъ мой, а сердце с кручины пропало и не осягнеть.

Учинилася мнѣ бѣда великая, в бѣдности хожю, весь день не едши, а поесть мнѣ нихто не дасть.

Увы мне, бѣдному, увы, бѣзплемянному! Где мне отъ лихихь людей детца и голову приклонить?

Ферези были у меня добры, да лихия люди за долъгь сняли.

Хоронился от должниковъ, да не ухоронилъся: приставовъ посылають, на правеж ставять; по ногамъ ставять, а възять мне негде и отъкупитца нечимъ.

Отецъ мой и мати моя оставили мне имение были свое, да лихие люди всемъ завладели. Охь, моя бѣда!

Цел былъ домъ мой, да не велел богь жити и владети.

Чюжево не хотелось, своево не лучилось. Какъ, какъ мне, бедному, промышлять?

Шел бы в городъ, да удрал бы суконца хорошенкова на однорядку, да денегь нетъ, а в долгь нихто не верять; какъ мне быть?

Щеголялъ бы и ходил бы чистенько и хорошенько, да не в чемъ. Лихо мнѣ!

Ерзнул (Ъ, «еръ») бы по лавке в старой аднорядкѣ.

Ерычитца (Ы, «еры») по брюху с великих недоетковъ; елъ бы мяса, да в зубахь вязнеть.

Ѣхать было в гости, да нихто не зовет.

Ючится по брюху с великих недоетковъ, играть не хочетца; вечеръ не ужиналъ, утросъ не завтрикалъ, севодне не обѣдалъ.

Юрил (Ѫ, «юс большой») бы и играл бы, да бога боюся, а се грѣха; страхь и людей соромъ.

Я (Ѧ, «юс малый») коли бы былъ богат, тогда бы и людей зналъ, а в злы днех — и людей не позналъ.

Омыслил (Ѡ, «омега») бы хорошенько, да нарядился, да не во что мне.

К сѣй (Ѯ, «кси») бѣдности не умеють люди пристать, а с нею опознатца.

Псы (Ѱ, «пси») на милова не лают, а постылова кусають и з двора сволокуть.

Фома-попъ (Ѳ, «фита») глупъ, тотъ грѣха не знает, а людямъ не роскажеть; на томъ ему — «Спаси богь!»; и спасеть богь. 

«Хождение за три моря». А. Никитин

Эпоха Великих географических открытий отразилась в истории древнерусской литературы «Хождением за три моря» тверского купца Афанасия Никитина. В своем каноническом «хождении», написанном во второй половине XV века, он описывает не только свои приключения и нравы жителей других земель, но и подробности экономики стран, в которых побывал.

За двадцать лет до того, как европейцы открыли Индию, купец из Твери уже успел описать свое путешествие туда в качестве торгового гостя. Интересно, что он никак не преуспевает в коммерции. Его история — о путешествии, а не о торговле: за все время своей поездки Афанасий Никитин продал только одного жеребца. Купца то грабят, то заставляют перейти в «бусурманскую» веру — для него это события одного порядка. Автор описывает свои финансовые трудности снисходительно, при этом скрупулезно их перечисляя. Фактический учет доходов и расходов купца предстает перед нами свидетельством грамотности крестьянского сына не только словесной, но и финансовой. Ему все интересно, он не только сравнивает стоимость товаров, но еще и примеряется к новым возможностям, методично фиксируя цены: «В Индии же малостоящими и дешевыми считаются женки: хочешь знакомства с женкою — два шетеля; хочешь за ничто бросить деньги, дай шесть шетелей. Таков у них обычай. Рабы и рабыни дешевы: 4 фуны — хороша, 5 фун — хороша и черна». И «подъемные» молодой семье: «А кто здесь из хорасанцев женится, и шабатский князь дает тем по тысяче денег на жертву, да жалованье дает, на каждый месяц по 50 денег».

«Повесть о Ерше Ершовиче»

Сатирическое произведение конца XVI — начала XVII века иллюстрирует отношение к собственности и на примере показывает важность грамотного документирования гражданско-правовых отношений. Повесть стилизована под юридический язык XVI века и пародирует русское судопроизводство того времени. Ерш Ершович, в одних списках представляющийся боярским сыном, в других — крестьянским, стал фигурантом судебного разбирательства из-за незаконного заселения в чужую жилплощадь.

Ерш Ершович приезжий. Он буквально ни с чем пришел с Волги в Ростовское озеро, где попросил возможности пожить некоторое время:

Ерш щетина, ябедник, лихой человек, пришел из вотчины своей, из Волги из Ветлужскаго поместья из Кузьмодемянскаго стану, Которостью-рекою к нам в Ростовское озеро з женою своею и з детишками своими, приволокся в зимную пору на ивовых санишках и загрязнился и зачернился, что он кормился по волостям по дальним и был он в Черной реке, что пала она в Оку-реку против Дудина монастыря. И как пришел в Ростовское озеро и впросился у нас начевать на одну ночь, а назвался он крестиянином. И как он одну ночь переначевал, и он вопрошался у нас в озеро на малое время пожить и покормитися.

Время шло, Ерш прижился — пустил корни, выдал дочь замуж за местного, а потом и вовсе погнал Леща и Головля с жилплощади. Те, конечно, в суд. Мол-де озерцо спокон веков принадлежало их семьям, Ерш такой-растакой и вот, пожалуйста, у нас есть свидетели, что мы тут живем, жили и будем жить. Свидетели есть, а вот документов, которые удостоверяли бы владение жилполощадью, нет. И из-за этого свидетели, полагает Ерш, могут быть родственниками, то есть лицами заинтересованными, тем более, что, по его легенде, и Лещ, и Головля — старые холопы его отца, которым тот дал волю по доброте своей.

В этой повести собраны многочисленные сатирические сюжеты, характерные для более поздней русской литературы. Дело происходит далеко от столицы, в Ростове. И читатель имеет возможность насладиться перипетиями хрестоматийной тяжбы. Сам Лещ хвалится и утверждает, что его в Москве многие знают и держат на хорошем счету — он полагает, что этого аргумента достаточно, для того чтобы прослыть хорошим. Вот что он утверждает: «Человек я доброй, знают меня на Москве князи и бояря и дети боярские, и головы стрелецкие, и дьяки, и подьячие, и гости торговые, и земские люди, и весь мир во многих людях и городех, и едят меня в ухе с перцемь и шавфраномь и с уксусомь, и во всяких узорочиях, а поставляють меня перед собою чесно на блюдах, и многие люди с похмеля мною оправдиваютца».

Документов, как водится, ни у кого нет. И судии спрашивают у Ерша: «Скажи, Ерщ, есть ли у тебя на то Ростовское озеро пути и даные и какие крепости?» Сюжет все более запутывается, герои повести препираются и выясняют отношения. Все-таки в итоге суд выдает грамоту на владение озером Лещу и Головлю, а Ерша наказывает. Торжествует не правда — правду мы с читателями так и не узнаем. Торжествует суд, который во всем разобрался беспристрастно, всех выслушал и вынес свое постановление. Суд наказал тех, кого посчитал виновным, и дал возможность тем, кто, по его мнению, прав, вступить в права владения. Теперь уже законные: «Взяли оне, Лещь с товарищем, на Ерша правую грамоту, чтобы от нево впредь беды не было какой, а за воровство Ершево велели по всем бродом рыбным и по омутом рыбным бить ево кнутом нещадно».

Дело излагается подробно и обстоятельно, подтверждается свидетельством многих участников. А в конце идет стандартное для судебного протокола перечисление участников заседания:

А суд судили: боярин и воевода Осетр Хвалынскаго моря, да Сом з болшим усом, да Щука-трепетуха, да тут же в суде судили рыба Нелма да Лосось, да пристав был Окунь, да Язев брат, а палач бил Ерша кнутом за ево вину — рыба Кострашь. Да судные избы был сторож Мен Чернышев да другой Терской, а понятых были староста Сазан Ильменской да Рак Болотов, да целовальник переписывал животы, и статки пять или шесть Подузов Красноперых, да Сорок з десеть, да с пригоршни мелково Молю, да над теми казенными целовальники, которые животы Ершевы переписывали в Розряде, имена целовальником — Треска Жеребцов, Конев брат. И грамоту правую на Ерша дали. И судной дьяк писал вину Ершову подьячей, а печатал грамоту дьяк Рак Глазунов, печатал левою клешнею, а печать подписал Стерлеть с носом, а подьячей у записки в печатной полате — Севрюга Кубенская, а тюремный сторож — Жук Дудин.

«Повесть о Горе и Злочастии, как Горе-Злочастие довело молодца во иноческий чин»

Одно из самых знаменитых, благодаря вниманию многочисленных исследователей, литературное произведение XVII века, написанное анонимным автором. Сюжет повести о Горе-Злосчастьи хорошо нам знаком. Фактически с героем происходит то же, что и с Аврелием Августином. Неоплатоник и автор «Исповеди» в молодости успел повеселиться на родительские деньги, прежде чем пришел к вере. Для русского Августина деньги стали не возможностью, а проклятьем. Деньги в обоих случаях предлагают испытать судьбу: то они превращаются в искушение для своего обладателя, то искушают окружающих. Человек, обладающий деньгами, постоянно подвергается опасности. Вот что говорят и как поучают родители героя повести:

Милое ты наше чадо,
послушай учения родительскаго,
ты послушай пословицы
добрыя, и хитрыя, и мудрыя, —
не будет тебе нужды великия,
ты не будешь в бедности великой.
Не ходи, чадо, в пиры и в братчины,
не садися ты на место болшее,
не пей, чадо, двух чар за едину!
Еще, чадо, не давай очам воли,
не прелщайся, чадо, на добрых красных жен…

Родители объясняют: чтобы не бедствовать, достаточно вести себя в соответствии с правилами. Деньги сами по себе не гарантируют стабильности, не дают защиты, а лишь только искушают владельца спускаться все ниже и ниже по социальной лестнице. Если будешь вести себя правильно, в соответствии с родительскими заветами, то и нуждаться не будешь. Грамотное поведение (в том числе и финансовое) приравнивается к залогу успешной жизни.

При этом само богатство не табуировано. Богатый может прожить приличную жизнь (работать, жениться и т. д.), но вот неверное отношение к личным финансам может «подкосить» любое благосостояние.

Отдельно хочется отметить, что герой повести умудрился прежде все потерять, а потом начать жизнь с нуля. Иными словами, не родительские деньги стали основой его успеха. Главное, учит нас повесть, научиться управлять — собой, своими эмоциями, своим поведением, своими финансами. Успех становится следствием грамотного отношения к труду и деньгам.

Интересно что повесть о «Горе и Злосчастии» была написана в XVII веке, когда в русской церкви произошел раскол (1665 год), в век, когда наши северные соседи отказались от католицизма, отвергли власть папы римского и обратились к протестантизму.

В книге, описывающей морально-экономические основы веры, «Протестантская этика и дух капитализма» знаменитый немецкий социолог Макс Вебер (1864–1920 годы) показывает зависимость отношения к работе и законного вознаграждения. Те, кто хорошо и честно работает, добиваются больших результатов — таково вознаграждение бога. В «Повести о Горе-Злосчастье» тоже прослеживается эта мысль. Только упорный труд и умение правильно действовать могут стать основой благосостояния. Начинать никогда не поздно, а аккуратность — залог успеха. Никакого патернализма, никакой детерминированности.

«Повесть о купце, купившем мертвое тело и ставшем царем»

Еще одна повесть XVII века рассказывает о молодом человеке, который был достаточно обеспечен, чтобы тратить деньги как заблагорассудится. Акт купли-продажи даже вынесен в название повести, что свидетельствует о значимости этого события в масштабе всего произведения.

Родители, видя, что сын их по сути своей торговец (как и отец), радуются этому и готовы поддерживать его:

По некотором времени и сын их хождаше по торгу и пременяяся к товаром, который товар и по какой ценѣ купится и по чему надлежит ево продать. И прииде ко отцу своему и рече ему: «Отче, аз нынѣ бых на торжище и пременился к товаром и такой товар давал по такой ценѣ, а надлежит ево продавать по такой же ценѣ». Отец ево, слыша от него такой разум и прииде к жене своей, и рече женѣ: «Госпожа моя! Сей сынъ наш хощет быть в торгу смыслом лутче меня и хощет жити славнѣе и богатее». Мати же его о том велми радовавшеся о разуме сына своего.

Спустя некоторое время сын узнает, что его дядья едут торговать за море, и просится с ними. «По некоторых днех сташа збиратися родственники того купца за моря торговать. Сынъ же купцев, услыша то, и прииде ко отцу своему и рече: „Государь мой милостивый батюшка и милостивая матушка, сотворите надо мною свое отеческое милосердие. Нынѣ збираютца дядья за моря торговать. Дайте мне триста рублев и отпустите с ними!„»

Надо сказать, что триста рублей в XVII веке это огромная сумма. Вот примерный порядок цен в правление Алексея Михайловича (1645–1676):

рыба (семга) — 2,5 коп./кг;

масло — 3,5 коп./кг;

курица — 1–2 коп./шт.;

чай — 60 коп./кг;

рожь — 0,3–0,4 коп./кг;

пиво — 6 коп./литр;

15 яиц — 1 коп.;

шуба (из бараньей овчины) — 30–40 коп./шт.;

овца — 12–18 коп./шт.

Не найдя интересных товаров, герой повести встретил человека, возившего за собой мертвое тело. Покойного христианина за долги выкопал ростовщик, называемый автором «жидовин», и, пытаясь пристыдить родственников, возил его по торжищу. Умерший взял деньги в долг и не успел отдать, умер должником. Казалось бы, за долги отцов должны отвечать дети, но его родственники отказывались выплачивать деньги. Тогда ростовщик решился получить свой долг таким образом и преуспел. Он смог продать тело христианина герою повести. Собственно, дальше события развивались с божественной помощью, так что деньги в дальнейшем повествовании имеют скорее метафорическое значение. Сумма в триста рублей — огромная, могущая стать основой крупного капитала, оказывается ценой чести и становится залогом благополучия и стабильной будущей жизни героя. Абсурдность коммерческой сделки подчеркивает благие намерения героя, за что тот и получает вознаграждение. При этом сами деньги не стигматизированы, достаток — естественное желание каждого человека, и надо отметить, что в конце повести герой получает не только царскую дочь в жены, но и царство.

О скупости. А. П. Сумароков

Александр Петрович Сумароков (1717–1777 годы), первый профессиональный литератор Российской империи, охватил своим пером не только все существующие в середине XVII века жанры (от оды до эпитафии) и стихотворные размеры, но и темы. Среди всего прочего он высказался и по поводу денег. В стихотворении «Два скупыя» Сумароков выводит образ двух друзей, которые так ревниво относятся к деньгам, что готовы пойти на воровство, лишь бы увеличить свое благосостояние. Однако утверждать, что это стихотворение касается личных финансов и отношения к ним, было бы слишком поверхностным. В действительности задача текста — показать, насколько ничтожно человеческое существо, которым владеют идеи личного обогащения. Все, что дано ему сверх материального, — счастье жизни, дружба, честь — все это он готов потерять ради обогащения. Автор даже не старается сделать так, чтобы читательские симпатии были отданы герою; грешить так грешить — все глубже и ниже опускается его душа, и не достанет ей уже луковки, которая вытянет ее из ада.

Два скупыя

Два друга выдавать монеты были тупы,
А попросту гораздо были скупы,
И говорили такъ: вить деньги не вредятъ,
Хоть ихъ и не ядятъ:
Науки и умы мѣшковъ не побѣдятъ.
Систему ету я и самъ приемлю.
Зарылъ одинъ изъ нихъ червонцовъ кучу въ землю,
Другой увѣдалъ то; такъ дѣло шло на ладъ,
Сыскати кладъ:
Порыть лишъ только смѣло;
Хотя безсовѣстно то дѣло;
Однако въ воровствѣ утѣха есть и сласть,
А совѣсть у скупыхъ со всѣмъ другою статью:
Лежитъ она въ мѣшкахъ и за печатью.
Ограбить и окрасть,
У нихъ геройска страсть.
Пускай безчестно то, пускай немилосердо,
И для ради тово хранится совѣсть твердо.
У таковыхъ людсй:
Они и спятъ на ней.
Червонцы скаредъ мой повыбрилъ,
И дружке золото подтибрилъ,
А тотъ ево подозрѣвалъ,
Обычай вѣдая наперстниковъ подробно;
Съ нимъ купно прежде воровалъ
Онъ самъ, подобно,
И говорилъ ему, я взавтрѣ расточу,
Оставша золота другую половину,
Когда погибшава обратно не подвину:
А есть ли я свои червонцы возврачу;
Я инде ихъ заколочу,
И скрою,
И со оставшими я, тамъ то, ихъ зарою:
Вотъ такъ то здѣлать я хочу.
Оскалилъ и на тѣ червонцы смрадникъ зубы,
И лижетъ губы,
И мнитъ: такъ я тебя не едакъ поучу:
Я кучку у тебя и ету ухвачу.
Украдены обратно
Зарылъ червонцы онъ,
А тотъ ихъ вырылъ вонъ,
И говорилъ ему: рой яму ты стократно;
Однако вѣрь ты мнѣ, не збудется твой сонъ,
И что хотя ты всю вссленную изрыщешъ.
Напредки моего и шелега не сыщешъ. 

Много сказано о том, что значит печатное слово для русского человека. Поэт в России больше чем поэт, и должен высказаться на все темы. Так, Сумароков в стихотворении «Болван» говорил также о воровстве чиновников — неизбывном пороке государства Российского: 

Болванъ
Былъ выбранъ нѣкто въ Боги:
Имѣлъ онъ голову, имѣлъ онъ руки, ноги,
И станъ;
Лишъ не было ума на полполушку,
И деревянную имѣлъ онъ душку:
Былъ идолъ, попросту болванъ:
И зачали болвану всѣ молиться,
Слезами предъ болваномъ литься,
И въ перси бить:
Кричатъ: потщися намъ, потщися пособить!
Всякъ помощи великой чаетъ:
Болванъ тово
Не примѣчаетъ,
И ничево
Не отвѣчаетъ:
Не слушаетъ болванъ рѣчей ни отъ ково,
Не смотритъ какъ жрецы машны искусно славятъ.
Передъ ево пришедшихъ олтари,
И деньги грабятъ,
Такимъ подобіемъ, какимъ, секретари,
Въ Приказѣ,
Подъ несмотреніемъ несмысленныхъ судей,
Збираютъ подати въ карманъ себѣ съ людей,
Не помня, что о томъ написано въ указѣ.
Потратя множество и злата и сребра,
И не видавъ себѣ молебщики добра,
Престали кланяться уроду,
И бросили болвана въ воду,
Сказавъ: не отвращалъ отъ насъ ты зла:
Не могъ ко щастію ты намъ пути отверсти!
Не будетъ отъ тебя, какъ будто отъ козла,
Ни молока ни шерсти.

Сумароков, полный античных идеалов, воспевает срединный путь, далекий от героического. В этом и заключается одна из функций, которую берет на себя поэт российского Просвещения — воспитать гражданина. Умеренность во всем — базовая добродетель надежного сына Отечества. Так родилось стихотворение, высмеивающее еще один порок — скупость:

Скупой
Ни шелега въ машнѣ бѣдняшка не имѣлъ,
А воровати не хотѣлъ:
Занять не льзя; такія тутъ обряды,
Что надобны заклады,
Да росты ради барыша,
А у нево кафтанъ, рубашка да душа,
Закладовъ нѣтъ, онъ терпитъ голодъ
И холодъ,
Мнѣ лутче смерть, бѣдняшка говоритъ,
И хочетъ отравиться;
Но ядъ не скоро уморитъ;
Пошелъ давиться.
Былъ домъ старинной разваленъ,
Остатки только были стѣнъ:
Пошелъ туда, бѣднякъ веревку вынимаетъ,
Къ кирпичью гвоздь наладя прижимаетъ,
И почалъ колотить:
Стѣна обрушилась, и выпало оттолѣ
Червонцовъ тысяча, иль можетъ быть и болѣ;
Бѣдняшку льзя всево теперь позолотить.
Бѣдняшка обомлѣлъ, въ весельи таетъ,
Червонцы тѣ хватаетъ,
Отъ радости дрожитъ,
И добычь ухвативъ домой бѣжитъ.
Пришелъ хозяинъ дома,
Обрушена стѣна,
А деньги не солома,
Другая имъ цѣна;
Скупова сердце ноетъ,
Скупой кричитъ и воетъ:
«Сокровище мое! куда сокрылось ты?
Лишился я твоей на вѣки красоты.
Веселіе мое и свѣтъ мой! я съ тобою
Разстался, самою лютѣйшею судьбою;
Погибни жизнь моя.
Сокровище мое! съ тобой умру и я,
Не отмѣню сево я слова».
Скупой!
Веревка тутъ готова;
Пожалуй, лишнева не пой;
Однако онъ и самъ не много норовился,
И удавился,
Доволенъ только тѣмъ ко смерти приступилъ,
Что онъ веревки не купилъ. 

Подражая знаменитым европейцам, обличающим пороки соотечественников в баснях, Сумароков тоже использует мифологические сюжеты, бичуя скупость. При этом он ссылается также и на финансовые реалии XVIII века — заклады, то есть ценные вещи, которые оставались в руках ростовщика в качестве гарантии, что заемщик вернет деньги.  

«К скопихину». Г. Р. Державин

В 1803 году Гаврила Романович Державин пишет стихотворение «К скопихину». Мимикрирующее под русскую фамилию слово «скопихин» — на самом деле неологизм, который можно трактовать и как «скупой», и как «скопидом». Главным образом Державин обращается к тем, у кого есть деньги: он готов посоветовать, как ими распорядиться.

Финансовый совет, который дает Державин, касается только одного — вкладывать деньги в развитие страны. Задолго до того, как начать сошествие во гроб, в 1803 году, Державин благословил институт меценатства. Без экивоков и аллюзий он говорит, что нужно делать: отдавать, вкладывать, не ждать прибыли. В этом вся кровь еще только зарождающегося русского романтизма — обессмертить себя делом. Быть скорее полезным Отечеству, а не любезным народу:

Не блещет серебро, в скупой

Земле лежаще сокровенным.

Скопихин! враг его ты злой,

Употреблением полезным

Пока твоим не оценишь,

Сияющим не учинишь.

Мы говорим о начале XIX века. Французская республика превращается во Французскую империю. Марат мертв. Уходит память о санкюлотах и якобинцах, остается гильотина — изящное завершение галантного века. На портретах того времени изображены даже не лица, а впечатления и блузы, трепещущие на ветру. Но это все в Европе. А поэтический дискурс России этого периода сродни политико-общественному дискурсу Швеции сегодняшнего дня. Вкладывать в будущее, беречь природу, любить Родину. И уваровская триада «православие, самодержавие, народность», которой только предстоит выкристаллизоваться, обретает почву под ногами — крепкое хозяйство, вера в народ, развитие науки:

Бессмертно Минин будет жить,

Решившийся своим именьем

Москву от плена свободить,

И тот Демидов, что с терпеньем

Свой век казну копил и вдруг

Дал миллионы для наук.

О! если Шереметев к дням

Своим еще прибавил веку,

То не по тем своим пирам,

Что были дивом человеку,

Где тысячи расточены,

Народ, цари угощены!


Где, как в волшебных неких снах,

Зимой в мороз, против природы,

Цветущую весну в садах,

Шумящие с утесов воды

И, звезд рассыпав миллион,

Свой дом представил раем он. 

Минутные траты, бесполезная роскошь — все это забудется. Увековечить себя — лучшее, что может сделать богатый человек. Добившись успеха, не останавливайся, меняй свою жизнь и утоляй духовные потребности. В идеале — стремись к бессмертию:  

Нет! Нет! — не роскошью такой

Его днесь в свете прославляют;

Столы прошли, как сон пустой,

Их гости скоро забывают;

Но тем обрел он всех любовь,

Что бедным дал, больным покров. 

 

Сии щедроты в род и род,

Как солнечны лучи, не умрут;

Со дня их на день блеск течет;

От Бельта до Амура будут

С почтением все зреть на них,

По сущность учреждений их. 


Посмотри, говорит Державин, на успешные примеры. Учись отказываться от излишеств, начинай вкладывать, развивать:

Престань и ты жить в погребах,

Как крот в ущельях подземельных,

И на чугунных там цепях

Стеречь, при блеске искр елейных,

Висящи бочки серебра

Иль лаять псом вокруг двора.


Томимый скорбью водяной,

Чем больше пьет, тем больше жаждет;

Вредом вред умножая свой,

Сугубой слабостию страждет,

Доколь причину он беды

Не выгонит из жил — воды.


Лишаясь неких польз своих,

Держа Владимиров равенство

В торгу противу стран чужих,

Стяжал и честь и благоденство;

Хоть часто чернь и злобный свет

И добродетель злом зовет.


Но нет! она в себе одной

Все блага смертных заключает;

Уча их оценять собой,

Тем лавр и пальму доставляет,

Кто мог без зависти терпеть

На злато равнодушно зреть. 

«Скупой рыцарь». А. С. Пушкин

Эпиграфом из обращения «К скопихину» Пушкин начал поэму «Скупой рыцарь»: «Престань и ты жить в погребах, как крот в ущельях подземельных». В традиционном пушкиноведении принято считать, что сюжет трагедии Пушкина намекает на его отношения с отцом: молодой человек нуждается в деньгах, а богатый отец их не дает. Так и в поэме — молодому рыцарю Альберу нужны деньги, деньги есть у его отца, но отец скуп:

…И платье нужно мне. В последний раз

Все рыцари сидели тут в атласе

Да бархате; я в латах был один

За герцогским столом. Отговорился

Я тем, что на турнир попал случайно.

А нынче что скажу? О бедность, бедность!

Как унижает сердце нам она!

Когда Делорж копьем своим тяжелым

Пробил мне шлем и мимо проскакал,

А я с открытой головой пришпорил

Эмира моего, помчался вихрем

И бросил графа на двадцать шагов,

Как маленького пажа; как все дамы

Привстали с мест, когда сама Клотильда,

Закрыв лицо, невольно закричала,

И славили герольды мой удар, —

Тогда никто не думал о причине

И храбрости моей и силы дивной!

Взбесился я за поврежденный шлем,

Геройству что виною было? — скупость.

Да! заразиться здесь не трудно ею

Под кровлею одной с моим отцом… 

В «Скупом рыцаре» описан стандартный средневековый институт ростовщичества. Именно к ростовщику возвращается Альбер, когда ему вновь понадобились деньги. Ростовщик не готов выдавать «беззалоговый кредит» — он требует вещественного подтверждения возможной оплаты:

Альбер

А, приятель!

Проклятый жид, почтенный Соломон,

Пожалуй-ка сюда: так ты, я слышу,

Не веришь в долг.


Жид

Ах, милостивый рыцарь,

Клянусь вам: рад бы... право не могу.

Где денег взять? Весь разорился я,

Все рыцарям усердно помогая.

Никто не платит. Вас хотел просить,

Не можете ль хоть часть отдать...



Альбер

Разбойник!

Да если б у меня водились деньги,

С тобою стал ли б я возиться? Полно,

Не будь упрям, мой милый Соломон;

Давай червонцы. Высыпи мне сотню,

Пока тебя не обыскали.



Жид

Сотню!

Когда б имел я сто червонцев!


Альбер

Слушай:

Не стыдно ли тебе своих друзей

Не выручать?


Жид

Клянусь вам...


Альбер

Полно, полно.

Ты требуешь заклада? Что за вздор!

Что дам тебе в заклад? Свиную кожу?

Когда б я мог что заложить, давно

Уж продал бы. Иль рыцарского слова

Тебе, собака, мало?  

Барон, отец Альбера стар, и это провоцирует естественное решение проблемы — приблизить его смерть. На это рыцарь пойти не готов, и тем не менее от переживаний его отец все равно умирает. Его последние слова обращены к нажитому богатству:

…Стоять я не могу... мои колени

Слабеют... душно!.. душно!.. Где ключи?

Ключи, ключи мои!... 

Но, конечно, Пушкин на стороне молодости: он считает, что деньги нужны, чтобы их тратить. И, беря эпиграфом державинские строки, Александр Сергеевич лукавит. На науки, развитие культуры и образование предлагает тратить Державин. Вкладывать в молодых рыцарей меценат не должен. Но Пушкин основывается на совершенно другой мысли: деньги нужно тратить, а не копить.

Заканчивается трагедия парафразом вершины ораторского мастерства Цицерона «O tempоra, o mores!», — который утвердился в русском языке как «Ужасный век, ужасные сердца!» Что ж, этот мир прогнил, он мертворожден. Но новое поколение изменит свое отношение к деньгам и сможет жить по-новому, правильно и хорошо. Утопия, конечно, но кому, как не Пушкину, знать, что человек рад обманываться, лишь бы найти повод.

«Мертвые души». Н. В. Гоголь

Герои поэмы «Мертвые души» буквально сыплют афоризмами, которым суждено было стать цитатами. Например, один из помещиков, с которым встречается главный аферист русской литературы Чичиков, Костанжогло, рассказывает о природе капитала так, как сегодня пишут в желтой прессе:

— Нет, Павел Иванович, — сказал он, — уж если хотите знать умного человека, так у нас, действительно, есть один, о котором, точно, можно сказать: «умный человек», которого я и подметки не стою.

— Кто это? — с изумленьем спросил Чичиков.

— Это наш откупщик Муразов.

— В другой уже раз про него слышу! — вскрикнул Чичиков.

— Это человек, который не то что именьем помещика, целым государством управит. Будь у меня государство, я бы его сей же час сделал министром финансов.

— Слышал. Говорят, человек, превосходящий меру всякого вероятия, десять миллионов, говорят, нажил.

— Какое десять! Перевалило за сорок. Скоро половина России будет в его руках.

— Что вы говорите! — вскрикнул Чичиков, оторопев.

— Всенепременно. У него теперь приращенье должно идти с быстротой невероятной. Это ясно. Медленно богатеет только тот, у кого какие-нибудь сотни тысяч; а у кого миллионы, у того радиус велик: что ни захватит, так вдвое и втрое противу самого себя. Поле-то, поприще слишком просторно. Тут уж и соперников нет. С ним некому тягаться. Какую цену чему ни назначит, такая и останется: некому перебить.

Вытаращив глаза и разинувши рот, как вкопанный, смотрел Чичиков в глаза Костанжогло. Захватило дух в груди ему.

— Уму непостижимо! — сказал он, приходя немного в себя. — Каменеет мысль от страха. Изумляются мудрости промысла в рассматриванье букашки; для меня более изумительно то, что в руках смертного могут обращаться такие громадные суммы! Позвольте предложить вам вопрос насчет одного обстоятельства; скажите, ведь это, разумеется, вначале приобретено не без греха?

— Самым безукоризненным путем и самыми справедливыми средствами.

— Не поверю, почтеннейший, извините, не поверю. Если б это были тысячи, еще бы так, но миллионы… извините, не поверю.

— Напротив, тысячи — трудно без греха, а миллионы наживаются легко. Миллионщику нечего прибегать к кривым путям. Прямой таки дорогой так и ступай, все бери, что ни лежит перед тобой! Другой не подымет.

Сам же герой «Мертвых душ», Чичиков, хочет получить стартовый капитал, который должен стать основой его будущего благосостояния. Он решил купить покойных уже крестьян, о смерти которых еще не заявлено в переписи, т. е. не подана и не принята отчетность, а значит, формально они числятся живыми. Мертвые души станут залоговой массой. У Чичикова уже готов был проект, как взять кредит в Опекунском совете Воспитательного дома. Это институт, ведавший банковскими учреждениями — ссудной кассой, где выдавались деньги под залог недвижимости. Чичиков же покупает крестьян, а не землю. Но почему? Заложить одну землю — нельзя, но заложить поместье, т. е. землю с крестьянами, можно. Это продуманный серьезный бизнес-план: землю он полагает получить бесплатно. Очередная фата-моргана, на этот раз от правительства. В первой половине XIX века землю раздавали помещикам бесплатно в Херсонской и Таврической губерниях, основанных указом Александра I в 1802 году. Нужно было только наполнить эти земли жителями, т. е. организовать их переезд.

Коробочка боится продавать мертвые души — она не знает, почем этот товар, и ей страшно продешевить: «Право, я боюсь на первых-то порах, чтобы как-нибудь не понести убытки. Может быть, ты, отец мой, меня обманешь, а они того... они больше как-нибудь стоят». Коробочке пришлось отправиться в город, чтобы узнать, сколько можно запросить за свой товар.

Плюшкин рад продать своих мертвых крестьян, ведь за них нужно платить подать. Поэтому он пытается еще продать еще и беглых.

Единственный, кто прекрасно понимает затею Чичикова, — это Собакевич. Два дельца быстро нашли общий язык. Оба они решают свои дела не по случайному велению обстоятельств, а с точным расчетом. Собакевичу не выгодно платить подать за мертвые души, но и они, как оказывается, могут принести прибыль. И, конечно, хитрый и расчетливый помещик, который аккуратно ведет свои дела. готов продать их Чичикову за хорошую цену. Собакевич «редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны», чувствует определенную симпатию к Чичикову, но это не мешает азартной торговле.

— Извольте, я готов продать, — сказал Собакевич, уже несколько приподнявши голову и смекнувши, что покупщик, верно, должен иметь здесь какую-нибудь выгоду.

«Черт возьми, — подумал Чичиков про себя, — этот уж продает прежде, чем я заикнулся!» — и проговорил вслух:   

— А, например, как же цена?.. хотя, впрочем, это такой предмет... что о цене даже странно...

— Да чтобы не запрашивать с вас лишнего, по сту рублей за штуку! — сказал Собакевич.

— По сту! — вскричал Чичиков, разинув рот и поглядевши ему в самые глаза, не зная, сам ли он ослышался, или язык Собакевича по своей тяжелой натуре, не так поворотившись, брякнул вместо одного другое слово.

— Что ж, разве это для вас дорого? — произнес Собакевич и потом прибавил: — А какая бы, однако ж, ваша цена?   

— Моя цена! Мы, верно, как-нибудь ошиблись или не понимаем друг друга, позабыли, в чем состоит предмет. Я полагаю с своей стороны, положа руку на сердце: по восьми гривен за душу, это самая красная цена!

— Эк куда хватили — по восьми гривенок!

— Что ж, по моему суждению, как я думаю, больше нельзя.

— Ведь я продаю не лапти.

— Однако ж согласитесь сами: ведь это тоже и не люди.

— Так вы думаете, сыщете такого дурака, который бы вам продал по двугривенному ревизскую душу?

— Но позвольте: зачем вы их называете ревизскими, ведь души-то самые давно уже умерли, остался один неосязаемый чувствами звук. Впрочем, чтобы не входить в дальнейшие разговоры по этой части, по полтора рубля, извольте, дам, а больше не могу.

— Стыдно вам и говорить такую сумму! Вы торгуйтесь, говорите настоящую цену!

— Не могу, Михаил Семенович, поверьте моей совести, не могу: чего уж невозможно сделать, того невозможно сделать, — говорил Чичиков, однако ж по полтинке еще прибавил.

— Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души, а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! Ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!

Чичиков открыл рот, с тем чтобы заметить, что Михеева, однако же, давно нет на свете; но Собакевич вошел, как говорится, в самую силу речи, откуда взялась рысь и дар слова.

[…]— Нет, больше двух рублей я не могу дать, — сказал Чичиков.

— Извольте, чтоб не претендовали на меня, что дорого запрашиваю и не хочу сделать вам никакого одолжения, извольте — по семидесяти пяти рублей за душу, только ассигнациями, право только для знакомства!

«Что он в самом деле, — подумал про себя Чичиков, — за дурака, что ли, принимает меня?» — и прибавил потом вслух:

— Мне странно, право: кажется, между нами происходит какое-то театральное представление или комедия, иначе я не могу себе объяснить... Вы, кажется, человек довольно умный, владеете сведениями образованности. Ведь предмет просто фуфу. Что ж он стоит? Кому нужен?

— Да вот вы же покупаете, стало быть, нужен.

Здесь Чичиков закусил губу и не нашелся, что отвечать. Он стал было говорить про какие-то обстоятельства фамильные и семейственные, но Собакевич отвечал просто:

— Мне не нужно знать, какие у вас отношения; я в дела фамильные не мешаюсь, это ваше дело. Вам понадобились души, я и продаю вам, и будете раскаиваться, что не купили.

— Два рублика, — сказал Чичиков.

— Эк, право, затвердила сорока Якова одно про всякого, как говорит пословица; как наладили на два, так не хотите с них и съехать. Вы давайте настоящую цену!

«Ну, уж черт его побери, — подумал про себя Чичиков, — по полтине ему прибавлю, собаке, на орехи!»

— Извольте, по полтине прибавлю.

— Ну, извольте, и я вам скажу тоже мое последнее слово: пятьдесят рублей! право, убыток себе, дешевле нигде не купите такого хорошего народа!

«Экой кулак!» — сказал про себя Чичиков и потом продолжал вслух с некоторою досадою:

— Да что, в самом деле... как будто точно сурьезное дело; да я в другом месте нипочем возьму. Еще мне всякий с охотой сбудет их, чтобы только поскорей избавиться. Дурак разве станет держать их при себе и платить за них подати!

— Но знаете ли, что такого рода покупки, я это говорю между нами, по дружбе, не всегда позволительны, и расскажи я или кто иной — такому человеку не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.

«Вишь, куды метит, подлец!» — подумал Чичиков и тут же произнес с самым хладнокровным видом:

— Как вы себе хотите, я покупаю не для какой-либо надобности, как вы думаете, а так, по наклонности собственных мыслей. Два с полтиною не хотите — прощайте!

«Его не собьешь, неподатлив!» — подумал Собакевич.

— Ну, Бог с вами, давайте по тридцати и берите их себе!

— Нет, я вижу, вы не хотите продать, прощайте!

— Позвольте, позвольте! — сказал Собакевич, не выпуская его руки и наступив ему на ногу, ибо герой наш позабыл поберечься, в наказанье за что должен был зашипеть и подскочить на одной ноге.

— Прошу прощенья! я, кажется, вас побеспокоил. Пожалуйте, садитесь сюда! Прошу! — Здесь он усадил его в кресла с некоторою даже ловкостию, как такой медведь, который уже побывал в руках, умеет и перевертываться, и делать разные штуки на вопросы: «А покажи, Миша, как бабы парятся» или: «А как, Миша, малые ребята горох крадут?»

— Право, я напрасно время трачу, мне нужно спешить.

— Посидите одну минуточку, я вам сейчас скажу одно приятное для вас слово. — Тут Собакевич подсел поближе и сказал ему тихо на ухо, как будто секрет: — Хотите угол?

— То есть двадцать пять рублей? Ни-ни-ни, даже четверти угла не дам, копейки не прибавлю.

Собакевич замолчал. Чичиков тоже замолчал. Минуты две длилось молчание. Багратион с орлиным носом глядел со стены чрезвычайно внимательно на эту покупку.

— Какая ж ваша будет последняя цена? — сказал наконец Собакевич.

— Два с полтиною.

— Право, у вас душа человеческая все равно что пареная репа. Уж хоть по три рубли дайте!

— Не могу.

— Ну, нечего с вами делать, извольте! Убыток, да уж нрав такой собачий: не могу не доставить удовольствия ближнему. Ведь, я чай, нужно и купчую совершить, чтоб все было в порядке.

— Разумеется.

— Ну вот то-то же, нужно будет ехать в город.

Так совершилось дело.

Безусловно, сцена довольно абсурдная. Однако стоит учесть, что Чичиков, на деле, не может себе позволить разойтись с потенциальным продавцом — вдруг заявит? Дело очевидно подсудное, и, чтобы быть уверенным в том, что сделка пройдет незамеченной для властей и в том, что ее обстоятельства не всплывут наружу, нужно, чтобы она состоялась. Тогда обе стороны предпочтут молчать об обстоятельствах ее заключения.

Более того, Собакевич даже предлагает Чичикову аргументацию на случай «прокола» — люди могли быть и живы во время покупки, однако не выдержали тягот переселения и погибли. Собакевич пытается продать Чичикову мертвых душ по цене живых и торгуется жестоко. Он прекрасно понимает, что получит Чичиков, и знает, за что тот готов платить. А потому расхваливает мертвых так, как если бы они были живыми работниками. Однако Чичиков тоже знает, в чем его выгода, и своего не упустит. Поэтому Чичикову удается сбить цену до двух с половиною рублей за душу и получить крестьян если и не дешево, то хотя бы по доступной цене. Имея твердый, понятный, однако совершенно утопичный план, он вкладывает в него все силы. Однако все тайное становится явным: Чичиков настолько увлекся своими делами, что не увидел главного — что его афера уже раскрыта.

«Обломов». И. А. Гончаров

Печальный роман о русской душе, о любви и о лени написал Гончаров. Два друга детства, два героя романа — Обломов и Штольц — имеют парадоксально разные образы жизни, как в части романтических отношений, так и в части финансового поведения.  Один — человек действия, сам построивший свою жизнь. Второй — олицетворяет беспечность, он ничего не умеет и ни к чему не стремится. Потому его легко обманывают, на нем наживаются, и жизнь героя быстро клонится к закату. Нужно постоянно что-то делать, к чему-то стремиться — к такому выводу приходит читатель, сравнивая судьбы Обломова и Штольца.

Андрей Штольц, русский немец и сын сельского управляющего, на заработанные честным трудом деньги покупает дом. Сначала работал на государственной службе, потом открыл свое дело. Из романа мы узнаем, что он — один из акционеров и управляющих директоров компании-экспортера. Штольц увлеченно занимается бизнес-проектами, ездит по рабочим делам за границу. Все свое время и деньги вкладывает в рост и саморазвитие. Постоянно учась, Штольц как бы играет с бизнесом, самим собой и своей судьбою. На его примере Гончаров показывает, как проявляется и какие плоды дает грамотное управление личными финансами, даже если стартовый капитал был невелик или его вовсе не было. Противоположный тип обращения с деньгами являет главный герой романа.

У Ильи Ильича Обломова, тридцатидвухлетнего барина, есть поместье Обломовка, в котором 350 душ крестьян, а староста в имении ворует. Обломов достаточно богат, но инертен, ему лень управлять имением, хоть как-то действовать, чтобы улучшить свое положение, и, конечно, тут же находятся мошенники, которые, пользуясь его бездеятельность, «прибирают к рукам» его доходы.

Фактически став жертвой обмана, Обломов, попал под влияние своего земляка Тарантьева. Тот не сделал карьеры, служит писцом в канцелярии и живет в долг, надеясь, что деньги отдавать не придется: «Взял я когда-то у него, уж года два будет, пятьдесят рублей взаймы. Ну, велики ли деньги пятьдесят рублей. Как, кажется, не забыть? Нет, помнит…» Роман написан в 1859 году, по информации сайта «Деньги России», в 1853 году средняя ежемесячная зарплата составляла 23 рубля, а на 2 копейки можно было купить килограмм картошки. Иными слова, 50 рублей — вполне приличная сумма, на которую можно прожить пару месяцев. Тарантьев — аферист, который решает «прибрать к рукам» Обломова и помогает ему нанять квартиру у своей кумы, вдовы Агафьи Пшеницыной, которая живет на Выборгской стороне, тогда промышленной окраине столичного Петербурга. Постепенно жизнь Обломова, переехавшего в квартиру вдовы, угасает. Но виноваты в этом не те, кто пытался нажиться за его счет.

«Преступление и наказание». Ф. М. Достоевский

Федор Михайлович Достоевский опубликовал роман «Преступление и наказание» в 1866 году, но время, прошедшее с тех пор, не решило основных проблем, на которых держится канва повествования. Все также востребованы образы бедного студента, старухи-процентщицы, все также стоит вопрос, как мог интеллигентный молодой человек топором зарубить двух женщин и почему он сдался правосудию, если убийство прошло незамеченным. Роман давно разобран на цитаты и превратился в обязательный к упоминанию пункт при разговоре о финансовой грамотности. Часто со старухой-процентщицей сравнивают владельцев микрофинансовых организаций (МФО). Лента.ру передает, что 18 апреля 2017 году эту параллель провел даже Владимир Путин: «Президент России Владимир Путин считает, что старуха-процентщица из романа Федора Достоевского “Преступление и наказание” была более скромной в своих запросах, чем нынешние МФО. <…> “Действительно, известная бабушка из Достоевского — она очень скромный человек по сравнению с нашими сегодняшними ростовщиками”, — заключил президент».

Чем же занималась пресловутая старуха? Фактически она держала ломбард — давала деньги под залог ценных вещей. Выкупить их было можно, если заплатить долг и набежавшие проценты, по нынешним временам действительно небольшие. Родион Раскольников относит туда последнюю свою ценную вещь.

Бывший студент, не имеющий работы, на что он жил? Точной статистики нет, однако можно предположить, что неработающий недоучка-юрист входил в нижний дециль населения по доходам. С ним хлеб делили мастеровые, и чернорабочие, и, что совсем уж грустно, арестанты и нищие. Денег у Раскольникова не водилось почти никогда, достаточно было только для того, чтобы прожить день-другой:

Раз он остановился и пересчитал свои деньги: оказалось около тридцати копеек. «Двадцать городовому, три Настасье за письмо, — значит, Мармеладовым дал вчера копеек сорок семь али пятьдесят», — подумал он, для чего-то рассчитывая, но скоро забыл даже, для чего и деньги вытащил из кармана. Он вспомнил об этом, проходя мимо одного съестного заведения вроде харчевни, и почувствовал, что ему хочется есть. Входя в харчевню, он выпил рюмку водки и съел с какой-то начинкой пирог.

Денег нет, и взять их неоткуда. Двадцатитрехлетний Раскольников не готов к тому, что деньги будут доставаться упорным трудом и ждет, что его судьба переменится внезапно, в один миг, пускай даже за это ему придется заплатить большую цену. Живет он неустроенно, но в общем, ничего с этим сделать не хочет, больше рассуждает. Так родилась знаменитая цитата, которой суждено стать последним обвинительным словом для маленьких хрущевок: «А знаешь ли, Соня, что низкие потолки и тесные комнаты душу и ум теснят! О, как ненавидел я эту конуру!»

Все давит — и бедность, и неустроенность, и окружение, — что Раскольникову кажется сумма, которой может обладать старуха: огромной, миллионом миллионов, всем миром, который так несправедлив к нищему студенту. Кстати, насколько была состоятельна сама процентщица? Всего Раскольников нашел в кошельке старухи 317 рублей 60 копеек. Сегодня это около 350 тысяч рублей.

Приятель Раскольникова Разумихин видит мир проще и живет по принципу «есть деньги — трачу, нет денег — зарабатываю». Это еще не финансово грамотное поведение, но уже первый шаг к нему: умение сократить расходы, пережить тяжелый период и найти дополнительные источники дохода тем более ценно, когда существует большая цель, в данном случае — продолжение образования.

Разумихин был еще тем замечателен, что никакие неудачи его никогда не смущали и никакие обстоятельства, казалось, не могли придавить его. Он мог квартировать хоть на крыше, терпеть адский голод и необыкновенный холод. Был он очень беден и решительно сам, один, содержал себя, добывая кой-какими работами деньги. Он знал бездну источников, где мог почерпнуть, разумеется, заработком. Однажды он целую зиму совсем не топил своей комнаты.

Автономное существование, которое может позволить Разумихин, интересует Раскольникова. Он даже думал попросить у приятеля помощи в поиске учеников: «Действительно, я у Разумихина недавно еще хотел работы просить, чтоб он мне или уроки достал, или что-нибудь… — додумывался Раскольников, — но чем теперь-то он мне может помочь? Положим, уроки достанет, положим, даже последнею копейкой поделится, если есть у него копейка, так что можно даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки ходить… гм… Ну, а дальше? На пятаки-то что ж я сделаю? Мне разве того теперь надобно?» Раскольников не хочет работать, он хочет всего и сразу. Начинать постепенно и двигаться от цели к цели — слишком мелко для него. И щедрый, свободный Разумихин кажется ему бесполезным другом.

Не стоит забывать, что, несмотря на поверхностное и легкомысленное отношение к реальной жизни, Раскольников как раз и готовился к тому, что будет работать и зарабатывать — именно для этого он и учился на юридическом факультете университета. Из письма его матери читатель узнает, что семья надеялась найти ему место:

Таким образом, милый Родя, он [Петр Петрович, жених Дуни, сестры Раскольникова] и тебе может быть весьма полезен, даже во всем, и мы с Дуней уже положили, что ты, даже с теперешнего же дня, мог бы определенно начать свою будущую карьеру и считать участь свою уже ясно определившеюся. О если б это осуществилось! Это была бы такая выгода, что надо считать ее не иначе, как прямою милостию вседержителя. Дуня только и мечтает об этом. Мы уже рискнули сказать несколько слов на этот счет Петру Петровичу. Он выразился осторожно и сказал, что, конечно, так как ему без секретаря не обойтись нельзя, то, разумеется, лучше платить жалованье родственнику, чем чужому, если только тот окажется способным к должности (еще бы ты-то не оказался способен!), но тут же выразил сомнение, что университетские занятия твои не оставят тебе времени для занятий в его конторе.

Так рационально видит начало карьеры сына Пульхерия Раскольникова. В дальнейшем, считает она, «…впоследствии ты можешь быть товарищем и даже компаньоном Петра Петровича по его занятиям, тем более что ты сам на юридическом факультете». Сама же мать Раскольникова живет очень бедно и все деньги вкладывает в сына: «Но, несмотря на то что мы, может быть, очень скоро сами сойдемся лично, я все-таки тебе на днях вышлю денег, сколько могу больше. Теперь, как узнали все, что Дунечка выходит за Петра Петровича, и мой кредит вдруг увеличился, и я наверно знаю, что Афанасий Иванович поверит мне теперь в счет пенсиона даже до семидесяти пяти рублей, так что я тебе, может быть, рублей двадцать пять или даже тридцать пришлю». И в том же письме, буквально через пару строк — рефрен. Она вновь говорит о деньгах: «До железной дороги от нас всего девяносто верст, и мы уже, на всякий случай, сговорились с одним знакомым нам мужичком-извозчиком; а там мы с Дунечкой преблагополучно прокатимся в третьем классе. Так что, может быть, я тебе не двадцать пять, а, наверно, тридцать рублей изловчусь выслать». Эти пять рублей как карамель во рту, не может мать Раскольникова в своей голове уложить эту сумму. Лишние пять рублей — и идти пешком, терпеть неудобства в дороге? В том-то и дело, что не лишние, а нужные, совершенно необходимые пять рублей. 

«Анна на шее». А. П. Чехов

Рассказ о браке 18-летней девушки и 52-летнего господина. О последнем автор говорит так: «не молодой и не красивый, но с деньгами». Стандартный брак по расчету, ставший предметом общественного осуждения во второй половине XIX века. И тем не менее брак не принес героине желанных денег: «Вот она вышла за богатого, а денег у нее все-таки не было, венчальное платье шили в долг, и, когда сегодня ее провожали отец и братья, она по их лицам видела, что у них не было ни копейки. Будут ли они сегодня ужинать? А завтра? И ей почему-то казалось, что отец и мальчики сидят теперь без нее голодные и испытывают точно такую же тоску, какая была в первый вечер после похорон матери». Чтобы получить то, что она хотела, начать жить на широкую ногу, Анне пришлось научиться тратить и требовать деньги, которые ей нужны.

По случаю Анна становится распорядителем благотворительного базара, который проходит у великого князя — она продает чай и напитки на рождественском балу. Должность не ответственная, скорее синекура, которая позволяет хорошенькой девушке показать себя:

Аня заняла ее место около серебряного самовара с чашками. Тотчас же началась бойкая торговля. За чашку чаю Аня брала не меньше рубля, а громадного офицера заставила выпить три чашки. Подошел Артынов, богач, с выпуклыми глазами, страдающий одышкой, но уже не в том странном костюме, в каком видела его Аня летом, а во фраке, как все. Не отрывая глаз с Ани, он выпил бокал шампанского и заплатил сто рублей, потом выпил чаю и дал еще сто, и все это молча, страдая астмой... Аня зазывала покупателей и брала с них деньги, уже глубоко убежденная, что ее улыбки и взгляды не доставляют этим людям ничего, кроме большого удовольствия.

Сумму 100 рублей Чехов приводит для сравнения: именно столько выдает Анне муж на пошив платья для этого рождественского бала, где она должна быть представлена великому князю:

Наступила между тем зима. Еще задолго до Рождества в местной газете было объявлено, что 29-го декабря в дворянском собрании имеет быть обычный зимний бал. Каждый вечер после карт Модест Алексеич, взволнованный, шептался с чиновницами, озабоченно поглядывая на Аню, и потом долго ходил из угла в угол, о чем-то думая. Наконец, как-то поздно вечером, он остановился перед Аней и сказал: «Ты должна сшить себе бальное платье. Понимаешь? Только, пожалуйста, посоветуйся с Марьей Григорьевной и с Натальей Кузьминишной». И дал ей сто рублей. Она взяла; но, заказывая бальное платье, ни с кем не советовалась, а поговорила только с отцом и постаралась вообразить себе, как бы оделась на бал ее мать.

Анна, которая потом оказалась на шее своего богатого мужа, — типичная иллюстрация неравного брака — социальной проблемы, которая заинтересовала писателей и художников второй половины XIX века.

«Буржуй, прощайся с приятными деньками». В. В. Маяковский

Новый мир, обещанный человечеству стихом «Интернационала», начал строиться в 1917 году. Как это часто случается в строительстве, он потребовал больше денег, чем было указано в изначальной смете. Казначейские знаки образца 1917 года, которые в народе назывались «керенки», по имени главы Временного правительства Александра Керенского, обесценивались быстрее, чем их успевали печатать. Гиперинфляция стала причиной того, что их даже не разрезали: деньги участвовали в обороте целыми печатными листами. Казначейские знаки не имели золотого обеспечения. В обращении также находились царские кредитные билеты и думские деньги, ценные бумаги и так называемые совзнаки, также котировавшиеся по отношению к старым деньгам миллионами и миллиардами. С их перечисления и начал одно из своих стихотворений Владимир Маяковский:

Мы хорошо знакомы с совзнаками,

со всякими лимонами,     

лимардами

всякими.

В 1922 году начали вводиться в обращение новые деньги, задачей которых было стабилизировать ситуацию. Объяснять народу экономические изменения взялся поэт русской революции. Прямым текстом, отринув свойственный поэтам эзопов язык, он рассказывает о преимуществах новых червонцев перед совзнаками и прочими деньгами. Чтобы простой народ понимал, что конкретно происходит, он живописует подробные картины — неудачную попытку покупки лошади и бессмысленные накопления:

Как  было?

Пала кобыла.

У женки

поизносились одежонки.

Пришел на конный     

и стал торговаться.

Кони     

идут         

миллиардов по двадцать.

Как быть?     

Пошел крестьянин         

совзнаки копить.

Денег накопил —     

неописуемо!

Хоть сиди на них:     

целая уйма!

Сложил совзнаки в наибольшую из торб

И пошел,     

взваливши торбу на горб.

Пришел к торговцу:     

— Коня гони!

Торговец в ответ:     

— Подорожали кони!

Копил пока —

конь     

вздорожал         

миллиардов до сорока.

— Не купить ему     

ни коня, ни ситца.

Одно остается —     

стоять да коситься.

Сорок набрал мужик на конягу.

А конь    

 уже         

стоит сотнягу. Пришел с сотней, —     

а конь двести.

— Заплатите, мол,     

и на лошадь лезьте! —

И ушел крестьянин     

не солоно хлебавши, неся     

на спине         

совзнак упавший.

Объяснять надо ли?

Горе в том,     

что совзнаки падали.

Итак, читатель-слушатель на примере мог представить себе разрушительный потенциал нетвердой валюты — чисто рекламный текст! И теперь ждет ответа — что же делать, какие меры посоветует новое правительство устами поэта? А вот какие: новые деньги, с которыми можешь что хочешь делать, все равно они не потеряют своей покупательной способности: 

Теперь

разносись по деревне гул!     
У нас      пустили         

твердую деньгу́.

Про эти деньги     

и объяснять нечего.

Все, что надо     

для удобства человечьего.

Трешница как трешница,     

серебро как серебро.

Хочешь — позванивай     

хочешь — ставь на ребро.

Теперь —     

что серебро,         

что казначейский билет —

одинаково обеспечены:     

разницы нет.

Пока     

до любого рынка дойдешь —

твои рубли     

не падут         

ни на грош.

А места занимают     

меньше точки.

Донесешь     

богатство         

в одном платочке.

Не спеша     

приторговал себе коня,

купил и поехал,     

домой гоня.

На оставшуюся     

от размена         

лишку — ситцу купил     

и взял подмышку.

Теперь     

возможно,         

если надобность есть,

весь приход-расход     

заранее свесть.

«Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». И. Ильф и Е. Петров

Авантюризм, описанный в дилогии «Двенадцать стульев» (1928) и «Золотой теленок» (1931), сделал знаменитым своего героя Остапа Бендера. Узнав, что в обеденном гарнитуре зашито состояние, Остап Бендер (в сущности, пользуясь непроверенной информацией), начинает самоотверженную охоту за ним. Здесь деньги — светлое будущее, которое мерещится нам за горизонтом. Остап не просчитывает стоимость охоты, он знает: она окупится. В молодом государстве он уже не раз мог видеть, как строятся карьеры, как случайность становится определяющим фактором успеха. Удачно жениться, оказаться в нужном месте в нужно время — вот они, настоящие слагаемые успеха. Конечно, Остап Бендер не советский человек. Он, как рыба, ищет, где глубже, и ему все равно, при каком режиме и как это делать. Чистый выкристаллизованный авантюризм.

— Хорошо жить на свете! — сказал Балаганов. Вот мы едем, мы сыты. Может быть, нас ожидает счастье…

— Вы в этом твердо уверены? — спросил Остап. — Счастье ожидает нас на дороге? Может быть, еще машет крылышками от нетерпения? «Где, — говорит оно, — адмирал Балаганов? Почему его так долго нет?» Вы псих, Балаганов! Счастье никого не поджидает. Оно бродит по стране в длинных белых одеждах, распевая детскую песенку: «Ах, Америка — это страна, там гуляют и пьют без закуски». Но эту наивную детку надо ловить, ей нужно понравиться, за ней нужно ухаживать. А у вас, Балаганов, с этой деткой романа не выйдет. Вы оборванец. Посмотрите, на кого вы похожи! Человек в вашем костюме никогда не добьется счастья. Да и вообще весь экипаж «Антилопы» экипирован отвратительно. Удивляюсь, как это нас еще принимают за участников пробега!

Что же, Остап Бендер, как настоящий мошенник, хорошо разбирается в людях, знает их недостатки, умеет манипулировать окружающими. В погоне за мечтой целеустремленный Остап отказывает себе во всем — такова его натура. Очевидно, что, имея предпринимательские способности и талант организатора, он мог бы сделать карьеру в новом строящемся обществе. Но Остап не хочет трудится, ему надо все и сразу. Герой живет будущим, не принимая во внимание настоящее и не анализируя прошлое, он вкладывает в себя, в дело и в людей. Однако его счастье — нереально, потому что построено на мечте и никак не соотносится с жизнью. Жизнь пролетает мимо, а мечты развеиваются как дым.

«Повесть о настоящем человеке». Б. Полевой

Первые послевоенные годы — время, когда весь народ, под руководством своих «инженеров», переживал и переосмыслял случившиеся. Нужно было изменить общую память, сгладить углы и превратить ужас войны в историю героизма, создать новый эпос. Среди самых известных — история о летчике, который потерял обе ноги, но благодаря воле, тренировкам и вере в свои силы вновь стал летать. «Повесть о настоящем человеке» вышла в 1947 году. И в этом романе, для красного словца названного повестью, навсегда переплелись судьбы героя Мересьева и его прототипа — летчика Маресьева.

История Мересьева строится подобно античному мифу. Сверзнувшись с Олимпа (разбившись на самолете), герой проходит испытания. Классическое первое — лес. Раненый, наедине с природой он все же смог выжить. Следующее испытание — встреча с Мойрами. Их безжалостное решение — лишить летчика ног. А дальше — новое испытание, на этот раз — моральной стойкости. Солдат Мересьев, которому теперь неоткуда взять деньги, вынужден идти в комиссионный магазин, закладывать серебряный отцовский портсигар.

Комиссионный магазин — место притяжения, славы и позора советского человека. Торжище, где можно продать свои вещи, когда нужны деньги, и где можно купить чужие вещи, когда есть деньги. Будь Мересьев героем Достоевского, Чехова, даже Булгакова, он бы сдал вещи, купил бутылку, и в следующий раз мы бы встретились с ним уже на перроне, где он просил бы милостыню. Но герой — советский солдат. Советский солдат бежит искушений буржуазного мира, он знает, что не духи и туманы окружают незнакомок, а смрад и разложение.

В вещевом мешке хранился у него старый серебряный отцовский портсигар с лихо несущейся тройкой, нанесенной на крышку изящной чернью, и с надписью: «От друзей в день серебряной свадьбы». Алексей не курил, но мать, провожая на фронт своего любимца, для чего-то сунула ему в карман тщательно сберегаемую в семье отцовскую реликвию, и так и возил он с собой эту массивную, неуклюжую вещь, кладя ее в карман «на счастье» при вылетах. Он отыскал в вещевом мешке портсигар и пошел с ним в «комиссионку».

Худая, пропахшая нафталином женщина повертела портсигар в руках, костлявым пальцем показала на надпись и заявила, что именных вещей на комиссию не принимают.

— Да я же недорого, по вашей цене.

— Нет-нет! К тому же, гражданин военный, мне кажется, что вам еще рановато принимать подарки по случаю серебряной свадьбы, — ядовито заметила нафталиновая дама, посмотрев на Алексея своими недружелюбными бесцветными глазами.

Густо покраснев, летчик схватил портсигар со стойки и бросился к выходу. Кто-то остановил его за рукав, дохнув в ухо густым винным перегаром.

— Занятная вещица. И недорого? — осведомилась заросшая щетиной синеватая морда, обладатель которой протягивал к портсигару жилистую дрожащую руку. — Массивный. Из уважения к герою Отечественной войны пять серых дам.

Алексей, не торгуясь, схватил пять сотенных и выбежал на свежий воздух из этого царства старой вонючей рухляди. На ближайшем рынке купил он кусочек мяса, сала, буханку хлеба, картошки, луку. Не забыл даже несколько хвостиков петрушки. Нагруженный явился «домой», как говорил он теперь сам себе, жуя по дороге кусочек сала.

— Решил опять пайком: погано готовят, — соврал он старушке, выкладывая на кухонный стол свою добычу.

Финансовый резерв, который так нужно сохранить, меняется на еду. Все усилия направлены только на то, чтобы выжить и продолжить борьбу: «Все для фронта, Все для победы!». Труженик и воин имеет право на то, чтобы питаться, а больше ему ничего не нужно. Больше нужно только этим, отсталым людям прошлых лет, щетинистым «синеватым мордам», от которых идет «густой винный перегар». Скоро этих людей не будет, они отсохнут, как прошлогодние листья, и их царство отомрет, чтобы дать начало новой жизни, в которой нет места деньгам.

«Легенда о родоначальнике фарцовки Фиме Бляйшице». М. Веллер

Адвокат сдвинул очки на лоб. Фима вынул из кошелька полученную вчера зарплату и положил на стол. На ближайшие две недели они с мамой оставались с сорока копейками. «Хорошо, — сказал адвокат. — Завтра в шесть». — «Подарки являются моей собственностью?» — «Безусловно». — «Я могу их выкинуть?» — «В первую же урну». — «Могу подарить?» — «Первому встречному». — «Могу продать?» — «Ага... Вероятно». — «Что значит — вероятно? Это мои вещи или нет?» — «Вас интересуют статьи по спекуляции?» — «А где вы тут видите спекуляцию?» Адвокат закурил папиросу и улыбнулся вошедшей с сеткой жене. «Идишекопф, — ласково сказал он, кивая на Фиму. — Мать этого мальчика не умрет от нищеты».

Так началась история молодого ленинградца по имени Фима Бляйшиц, который стал первым фарцовщиком Советского Союза и превратился в легенду Невского проспекта.

Однажды решив заняться «делом», Фима подошел к вопросу серьезно. Стал искать стартовый капитал: занимал деньги. Понемногу, так, что в случае чего можно было и не отдавать. К тому же, небольшие суммы не вызывают вопросов — всем понятно, что на эти деньги не получится ничего ни сделать, ни приобрести. Они не оставляют следов, а Ефим планировал вести максимально непрозрачные дела, в которые вникнуть мог только один человек — он сам, вершина этой пирамиды:

«Назавтра он, во-первых, назанимал у всех, кого мог, полторы тысячи рублей — по десять, пятьдесят, сотне, — “до получки”, срочно “на костюм”; и, во-вторых, записался в бригадмил, то бишь в народные дружинники, о чем и получил полезные красные корочки». Напомним, что зарплата инженера, только вышедшего на работу, была 800 рублей (это в сталинских деньгах, ходивших до реформы 1961 года). То есть десять рублей — совсем ничтожная сумма, разве что поужинать.

Михаил Веллер, не стараясь вдаваться в подробности, описывает схемы возможных взаимодействий ленинградцев конца пятидесятых и иностранцев: «Есть много способов бомбить фирму. В гостиницах и прямо в аэропортах, в кабаках и в театрах, в музеях и непосредственно на улице. Можно просто клянчить мелочи на бедность, брать мелочи покрупнее в благодарность за общение или гостеприимство, можно менять на сувениры или на водку, можно покупать за рубли, можно принимать в уплату за девочек, такси и угощение в ресторане. Можно споить или припугнуть».

Фима построил в своей голове империю и начал самостоятельное восхождение к трону. Он подходил ко всему ответственно и деловито. С размахом и осторожно одновременно, продумав все заранее, Ефим Бляйшниц был гораздо лучше подготовлен, чем государство, которое могло бы (и хотело бы) остановить молох:

По ночам он срочно учил английский; знакомая учительница ставила произношение. В транспорте на работу и обратно обдумывал схемы всеохватной и подстрахованной сети. По вечерам и выходным фарцевал, не стремясь урвать большой кусок сегодня, но дальновидно проверяя варианты для светлого завтра. Бабки летели вихрем: постановка дела требовала расходов. Он тренировал зрительную память, как примерный ученик разведшколы: в театрах и кабаках уже отмечались им маловыразительные постоянные лица без признаков любви к искусству и разгулу. Шмотки сдавались сначала в комиссионки, он строго чередовал магазины по списку. 

Через знакомых Фима вышел на шофера гостиницы «Интурист», который вскоре стал работать на него — выкупать или получать в подарок вещи постояльцев. Как только шофер почувствовал, что может зарабатывать большие деньги, он гораздо с большим интересом стал относиться к своей жизни:  

Кстати, шофер вскоре пить тоже бросил, как это ни смешно. Поскольку портят человека, как признали наконец и на родине социализма, не деньги, а их отсутствие, то шофер с деньгами вдруг ощутил реальность, так сказать, голубой мечты любого, опять же, шофера — иметь собственный автомобиль, купил на фарцованные деньги «Победу», переехал в одну из первых в Ленинграде отдельных кооперативных квартир и стал до невозможности порядочным гражданином.  

Схема, придуманная Фимой, заработала — и довольно скоро, буквально за год, он стал хозяином отлаженно работающего бизнеса. Став миллионером, Фима продолжал вести скромную жизнь. Он не тратил на себя — на одежду и развлечения, он вкладывал деньги в будущее, в мечту и денег не жалел:

Квартира сияла простором. Соседи были выселены посредством дорогой комбинации: дом поставили на капремонт, указанным жильцам предоставили новую (лучшую) жилплощадь, после чего новая комиссия признала дом годным без капремонта, а негодными объявила только их комнаты, каковые Фима и отремонтировал, оставшись хозяином двухсотметровых хоромов. Продукты привозились исключительно с рынка и кладовых Елисеева. В подъезде дежурила пара денди с широкими плечами. Два телефона звонили круглосуточно и говорили непонятным разведческим языком. А в маленькой задней комнате, привычной с детства, сидел Фима в дешевом костюмчике фабрики Володарского, в скороходовский туфлях, с часами «Победа», и координировал движение маховика. Он не изменил своих привычек ни в чем. Мало ел, практически не пил, тихо и вежливо разговаривал, и только для передвижения, абсолютно необходимого в деле, купил старый подержанный «Москвич».

Стоит отметить, что расселение и покупка квартиры — именно и свидетельствуют о том, что Фима работал на мечту. Ничего лучше молодой человек, родившийся в блокадном Ленинграде (повествование начинается с 1953 года, когда Ефиму Бляйшицу 22 года), представить себе не мог. Он не пытался получить чего-то, чего нет, он буквально «затыкает», латает дыры, пробуравленные в сознании нищетой послевоенного детства.

Уже тридцатилетним Фима впервые испытал любовь:

Фима потерял свою умную голову и распушил свой сюрреалистический хвост. По утрам ей доставляли корзины цветов, а по вечерам — билеты в четвертый ряд, середина, на концерты мировых знаменитостей. Он снимал ей люксовые апартаменты в Ялте и Сочи и заваливал их розами, а под окнами лабал купленный оркестр. Это превосходило ее представления о реальности и поэтому не действовало. Лощеные хищники на Невском кланялись ей, а подруги бледнели до обмороков; это ей льстило, как-то примиряло с Фимой, но не более. Он купил бы ее за трехкомнатную квартиру, «Жигули» и песцовую шубу: дальше этого ее воображение не шло, прочее воспринималось как какая-то ерунда и пустая блажь. Как истинный влюбленный, он мерил не тем масштабом.

Несмотря на то, что главный герой легко обращается с крупными суммами, создает удивительно элегантные схемы заработка денег, просчитывает поведение окружающих, все же сам он, как и его финансовая стратегия, — иррационален. В том, что он делает, есть логика, но эта логика принадлежит сумасшедшему. Каждое действие совершается только ради этого самого действия. Однажды приобретенная чудесная белая шляпа, описываемая как невыразимо прекрасная, на деле должна выглядеть совершенно нелепой на голове человека, который носит ботинки фабрики «Скороход».

Иррациональное поведение и разрушает жизнь героя — он убивает милиционера лишь за то, что тот ногой наступает на прекрасную шляпу. И даже если отмести в сторону эти подробности, которые дают повести былинный привкус, мы много узнаем об отношении к деньгам жителей страны, идущей к коммунизму. Деньги — это ничто, нематериальная энергия, которую можно концентрировать, переносить, направлять и управлять, но нельзя конвертировать в материальное: дом для семьи, куда можно приглашать друзей, — нет ни семьи, ни друзей. Можно приобрести кабриолет, чтобы почувствовать скорость свободы, но некуда ехать. Получается, что деньги нужны только ради идеи. Понимание, что деньги — это хорошо, есть, а знание, для чего они нужны, — утеряно.

«Как заработать 1000 (тысячу) рублей». С. Довлатов

В прозе Сергея Довлатова о деньгах и об отношении к личным финансам говорится много. Лирический герой, личность которого для читателей навсегда переплелась с автором, запутался не только в отношениях с государством, женщинами, друзьями и с собой, он еще и всегда в долгах. А может ли не быть в долгах советский литератор? Лишь одни «легкие» деньги описаны в рассказе.

И, конечно, это не пример финансовой грамотности, не результат разумного потребительского поведения. Это всего лишь случайность, фата-моргана, вечная мечта, за которой гонится человечество. Надежда однажды создать нечто, что будет приносить деньги всегда, вечный двигатель. Рассказ «Как заработать 1000 (тысячу) рублей» как раз об этом. Он приведен ниже с небольшими купюрами:

<Я>…быстро написал рассказ «По заданию» — два авторских листа тошнотворной елейной халтуры. Там действовали наивный журналист и передовой рабочий. Журналист задавал идиотские вопросы по схеме. Передовик эту заведомую схему разрушал. Деталей, откровенно говоря, не помню. Перечитывать это дело — стыжусь. <…> Я отослал свое произведение в «Юность». Через две недели получил ответ — «берем». Еще через три месяца вышел номер журнала. В текст я даже не заглянул. А вот фотография мне понравилась — этакий неаполитанский солист. В полученной мною анонимной записке этот контраст был любовно опоэтизирован: «Портрет хорош, годится для кино... Но текст — беспрецедентное говно!» Ах вот как?! Так знайте же, что эта халтура принесла мне огромные деньги. А именно — тысячу рублей.

Четыреста заплатила «Юность». Затем пришла бумага из Киева. Режиссер Пивоваров хочет снять короткометражный фильм. Двести рублей за право экранизации. Затем договор из Москвы. Радиоспектакль силами артистов МХАТа. Двести рублей. Далее письмецо из Ташкента. Телекомпозиция. Очередные двести рублей. <…> Спрашивается, кто из наших могучих прозаиков увековечен телепостановкой? Где Шолохов, Катаев, Федин? Я и Достоевского-то не припомню... Тысячу рублей получил я за эту галиматью. Тысячу рублей в неделю. Разделить на пять. Двести рублей в сутки. Разделить на восемь. (При стандартном рабочем дне.) Выходит — двадцать пять. Двадцать пять рублей в час! Столько, я думаю, и полковники КГБ не зарабатывают. А нормальные люди — тем более.

Ключевое здесь слово — нормальные. Такие, как мы, обычные люди, они, говорит автор, заработать не могут. Их удел — жить от гонорара до гонорара, от зарплаты до зарплаты.

Однако лирический герой Довлатова из рассказа «Чемодан» попробовал себя и в другом качестве — побывал предпринимателем. Уезжая в эмиграцию, он собирает свои вещи и вспоминает, как они появились: «Через неделю я уже складывал вещи. И, как выяснилось, мне хватило одного-единственного чемодана.

Я чуть не зарыдал от жалости к себе. Ведь мне тридцать шесть лет. Восемнадцать из них я работаю. Что-то зарабатываю, покупаю. Владею, как мне представлялось, некоторой собственностью. И в результате — один чемодан. Причем довольно скромного размера. Выходит, я нищий? Как же это получилось?!».

«Чемодан» вышел в США в 1986 году. Фактически это концентрат забавных историй о жизни в Советском Союзе. И, несмотря на то что это лишь серия рассказов, объединенных предисловием, вся серия — об экономике. О том, как выживать в экономической системе СССР, которая оказалась нежизнеспособна:

Шестнадцатого мая я оказался в Италии. Жил в римской гостинице «Дина». Чемодан задвинул под кровать.

Вскоре получил какие-то гонорары из русских журналов. Приобрел голубые сандалии, фланелевые джинсы и четыре льняные рубашки. Чемодан я так и не раскрыл.

Через три месяца перебрался в Соединенные Штаты. В Нью-Йорк. Сначала жил в отеле «Рио». Затем у друзей во Флашинге. Наконец, снял квартиру в приличном районе. Чемодан поставил в дальний угол стенного шкафа. Так и не развязал бельевую веревку.

Прошло четыре года. Восстановилась наша семья. Дочь стала юной американкой. Родился сынок. Подрос и начал шалить. <…>Тогда я достал чемодан. И раскрыл его. 

В начале шестидесятых Ленинград существовал отдельно от всей страны. Близость заграничной Финляндии и полузаграничной Эстонии, обаяние классической архитектуры и сравнительная отдаленность от правительственного центра — это сочетании позволяло жителям чувствовать себя свободнее, чем их соотечественники, ездить на такси, называть Невский Бродвеем и назначать встречи в кафе «Сайгон».

Как и в любом городе контрастов, ленинградцы ходили по краю. Шестидесятые на дворовом (низовом, но повсеместном) уровне утвердили культуру Советского Союза как лагерную. Сидели родственники, знакомые и соседи. За кражу и антисоветскую пропаганду, за валюту и по случайности. Лавировать между шашлычными и обезьянником, заграничными галстуками и тюремной робой стало обыденностью для многих:

Фред нахмурился:

— Когда-то я работал экспедитором. Жил на девяносто рублей в месяц…

Тут он неожиданно приподнялся и воскликнул:

— Это — уродливый цирковой номер!

— Тюрьма не лучше.

— А что делать? Способностей у меня нет. Уродоваться за девяносто рублей я не согласен… Ну хорошо, съем я в жизни две тысячи котлет. Изношу двадцать пять темно-серых костюмов. Перелистаю семьсот номеров журнала «Огонек». И все? И сдохну, не поцарапав земной коры?.. Уж лучше жить минуту, но по-человечески!..

Нормально, по-человечески — рефрен, к которому возвращается довлатовский персонаж. Вместе с Фредом они купили креповые финские носки, которые были популярны, чтобы перепродать. Прозаическая повторяющаяся жизнь, от которой никак не скрыться, знаменитое понятие «вшивого интеллигента» — все это оттуда, из тех лет, когда боевая романтика отошла на десятый план, оставив вместо себя инфантильного заместителя — романтику честного упорного труда и стабильности. Мечта о болониевом плаще — приземленная, недостойная взрослого сформировавшегося человека, который строит новый мир. Однако именно она сплотила целое поколение и показала свой потенциал, каждую пятилетку материализуясь заново: джинсы, жвачки, магнитофон, Кока-Кола.

Правительство не успевало удовлетворять потребности, взяв курс на количество, в то время как они росли качественно. Это и стало интригой рассказа. Началось массовое производство креповых носков!

В четверг позвонил Фред:

— Катастрофа!

— Что такое?

Я подумал, что арестовали Рымаря.

— Хуже, — сказал Фред, — зайди в ближайший галантерейный магазин.

— Зачем?

— Все магазины завалены креповыми носками. Причем советскими креповыми носками. Восемьдесят копеек — пара. Качество не хуже, чем у финских. Такое же синтетическое дерьмо…

— Что же делать?

— Да ничего. А что тут можно сделать? Кто мог ждать такой подлянки от социалистической экономики?! Кому я теперь отдам финские носки? Да их по рублю не возьмут! 

Борьба с системой — подпольная, фактически, борьба, на любом уровне, коснулась каждого. Работать не в полную силу, отбывать повинность и искать возможность подзаработать на чем только можно, чтобы купить все, что только можно, —все это породило центральную формулу эпохи: «На работе я халтурю, а на халтуре — работаю».

«Разговор у телевизора». В. Высоцкий

Советская власть вела жителей своей страны к коммунизму и, если обещанный в 1961 году Хрущевым на XXII съезде партии рай еще не наступил, то деньги, почти как в мечтах утопистов, становились все эфемернее. Поколение шестидесятников пело о дружбе, любви, путешествиях — матерях тонких и очень далеких от реального мира. Быт, впрочем, существовал — но как бы отдельно. Утопический город-сад, где столовая, прачечная и клуб решают насущные проблемы и позволяют думать о духовном, не получился. И страна начала исход в отдельное функциональное жилье, где быт не только был предусмотрен архитектурным планом, но и был вполне реален. Также материализовались и деньги, которые потребовали домашних, простых разговоров, отделивших зерна от плевел, руководство от простого человека, лозунги от разговоров у телевизора:

— Ой! Вань! Смотри, какие клоуны!

Рот — хоть завязочки пришей...

Ой, до чего, Вань, размалеваны,

И голос — как у алкашей!



А тот похож (нет, правда, Вань)

На шурина — такая ж пьянь.

Ну нет, ты глянь, нет-нет, ты глянь,

Я — правду, Вань!



— Послушай, Зин, не трогай шурина:

Какой ни есть, а он родня.

Сама намазана, прокурена —

Гляди, дождешься у меня!



А чем болтать — взяла бы, Зин,

В антракт сгоняла б в магазин...

Что, не пойдешь? Ну, я — один.

Подвинься, Зин!..

Герои песни — семья, которая сидит у телевизора и обсуждает то, что видит. Сколько им лет? С кем живут? Есть ли у них дети? Всего этого мы не знаем. Отдельно стоит отметить — герои не столько обсуждают, сколько примеряют происходящее на себя: телевизор уже стал частью жизни, влился в нее, превратился из новинки, из статуса в обыденность. Убийца времени, позволяющий узнать новости, посмотреть развлекательные передачи и прочее:

— Ой! Вань! Гляди, какие карлики!

В джерси одеты — не в шевьет,

На нашей пятой швейной фабрике

Такое вряд ли кто пошьет.


 А у тебя, ей-богу, Вань,

Ну все друзья — такая рвань,

И пьют всегда в такую рань

Такую дрянь!


 — Мои друзья хоть не в болонии,

Зато не тащат из семьи.

А гадость пьют — из экономии,

Хоть поутру — да на свои!


 А у тебя самой-то, Зин,

Приятель был с завода шин,

Так тот — вообще хлебал бензин.

Ты вспомни, Зин!..

Человек не управляет своими доходами — он не может их увеличить, только существовать в рамках положенной зарплаты. Как видим, корреляции между работой и оплатой — нет. Есть зависимость оплаты и поведения: если жить правильно, можно получить премию. Если плохо (и это, например, будет задокументировано жалобой жены), то возмездие также не заставит ждать. Справедливость дана в том райском варианте, который был до грехопадения.

— Ой! Вань! Гляди-кось, попугайчики!

Нет, я, ей-богу, закричу!..

А это кто в короткой маечке?

Я, Вань, такую же хочу.


В конце квартала — правда, Вань, —

Ты мне такую же сваргань...

Ну что «отстань», всегда «отстань»...

Обидно, Вань!


 — Уж ты бы лучше бы молчала бы —

Накрылась премия в квартал!

Кто мне писал на службу жалобы?

Не ты?! Да я же их читал!


 К тому же эту майку, Зин,

Тебе напяль — позор один.

Тебе шитья пойдет аршин —

Где деньги, Зин?..—


Ой! Вань! Умру от акробатиков!

Смотри, как вертится, нахал!

Завцеха наш товарищ Сатюков

Недавно в клубе так скакал.


А ты придешь домой, Иван,

Поешь — и сразу на диван,

Иль, вон, кричишь, когда не пьян...

Ты что, Иван?


— Ты, Зин, на грубость нарываешься,

Все, Зин, обидеть норовишь!

Тут за день так накувыркаешься...

Придешь домой — там ты сидишь!


Ну, и меня, конечно, Зин,

Все время тянет в магазин,

А там — друзья... Ведь я же, Зин,

Не пью один! 

Песня написана в 1973 году. К началу семидесятых годов социалистический строй настолько глубоко просочился во все сферы жизни, что его перестали замечать. Наступила эпоха застоя. Человек стал неотделим от своей общественной функции, и общественная функция стала управлять личностью, превратив героев в винтики системы.

«Generation “П”». В. Пелевин

В 1999 году вышел роман, который поставил точку в истории русской литературы XX века. «Generation “П”» — чистый образец русского постмодернизма. Главный герой, Вавилен Татарский, копирайтер, криэйтер, квинтэссенция поколения П.

Собственно, понятие «квинтэссенция» здесь используется осмысленно — рекламное агентство в описании Пелевина похоже на алхимическую лабораторию едва ли не больше, чем настоящие алхимические лаборатории, которые в то время описывал беззастенчивый популяризатор искусства Дэн Браун.

Роман имеет посвящение — «памяти среднего класса». «Generation “П”» почти полностью, исключая некоторые мистические моменты, посвящен обществу потребления. Здесь Пелевин предлагает читателю свою экономическую «теорию орануса»:

Экономикой называется псевдонаука, рассматривающая иллюзорные отношения субъектов первого и второго рода в связи с галлюцинаторным процессом их воображаемого обогащения.

С точки зрения этой дисциплины каждый человек является клеткой организма, который экономисты древности называли маммоной. <…> Каждая из этих клеток, то есть человек, взятый в своем экономическом качестве, обладает своеобразной социально-психической мембраной, позволяющей пропускать деньги (играющие в организме орануса роль крови или лимфы) внутрь и наружу.

Но императив существования орануса как целого требует, чтобы его клеточная структура омывалась постоянно нарастающим потоком денег. 

Если вкратце, то оранусом Пелевин называет поведенческую модель современного человека, которая основана на власти денег. Человек современный имеет три базовые потребности:

получать деньги (зарабатывать);

«выделять» деньги (тратить);

вытеснять из сознания все, что не имеет отношения деньгам.

Эти потребности — основы состояний, в которых может находиться современный человек. Их по числу потребностей три.

Псевдосоциологическая теория, в основу которой легла экономика, определила жизненные ценности целого поколения. В течение десятилетия, которое после финансового кризиса 2014 года публицисты окрестили «тучными нулевыми», библейским понятием подчеркнув неуловимость золотого века, один за другим выходили русские романы, развившие теорию человека потребляющего.

Заключение

Литературные примеры, приведенные выше, подчеркивают метафизическую природу личных финансов. Деньги есть, они занимают значимую часть духовной жизни человека, и тем не менее они — нечто неявленное, невысказанное и неуправляемое. К ним нужно искать подход, их можно задобрить, а можно спугнуть. Русская культура относилась к деньгам пренебрежительно и перенесла это отношение в литературу: «Примечательно, что в русской культуре денежные претензии любого рода считались “неприличными”. Коммуниканты изо всех сил старались произвести впечатление, что они вообще не интересуются деньгами. Даже предприниматели (заводчики, фабриканты) прошлого века не одобряли, если наемные рабочие предварительно оговаривали сумму “жалованья”. Заводчик обычно говорил: “Ну, я тебя не обижу” Мотивировка самого слова “жалованье” показывает, что деньги выплачиваются как бы не за труд, как бы не вынужденно, а добровольно, из чувства сострадания и от широкого сердца “хозяина”»*. Обычного, ежедневного труда, за который можно получить деньги, в литературе не описано. Деньги — это всегда удача, счастливый случай вроде выигрыша в лотерею. Так было всегда вплоть до революции 1917 года. После деньги и вовсе начинают исчезать. Постепенно, год за годом, они превращаются в пережиток прошлого: «Чем меньше денег в стране — тем меньше их у каждого. Чем меньше денег у каждого члена общества — тем общество равнее. Эту мысль охотно подхватили мастера культуры…»**

Общество потребления осталось в двадцатом веке, отношение литераторов к деньгами и вещам изменилось на более человечное. Отныне деньги — часть облика персонажа. Прежние герои выходили из ниоткуда, и подробностей об их прошлом мы знали даже меньше, чем о прошлом депутатов — ни на какие деньги они живут, ни где берут и сколько берут, кто их родители и каким было их детство, деньги всегда были «в тумбочке». С этим феноменом, например, связана популярность детективов Дарьи Донцовой — она первой взялась скрупулезно подсчитывать рубли, заработанные героями, вкладывает в их монологи воспоминания о детстве (как правило, босоногом) и родителях (которые крутились на трех работах). Это как раз выгодно отличает Донцову от других создателей детективных и любовных романов. Донцова пишет даже не сказки, а совершенно уж выходящие за рамки разумного фантазии. При этом, каким бы нереальным ни был сюжет, герои всегда твердо стоят на земле и сами зарабатывают на жизнь. Таким предстает перед читателем и герой десятых годов: он больше не живет отдельно от денег, он работает и мы всегда знаем, сколько он получает, — и сколько хочет получать. У ключевого российского писателя XXI века, Алексея Иванова, деньги легко становятся главным героем, как в романе об ограблении «Ненастье», где это слово появляется уже в третьем предложении: «Все, что могло сбыться, у него уже сбылось, а чему не бывать — тому и не бывать, аминь; но непрошеное равновесие судьбы оказалось невыносимо, и Герман нарушил его, сдвинув на карабине флажок предохранителя. Это случилось в пятницу 14 ноября 2008 года. Герман сидел в кабине спецфургона “фольксваген” и наблюдал, как в бронеотсек его машины загружают мешки с деньгами». Или вынесены в название романа — «Географ глобус пропил». Глагол «пропить» — один из тех, что несет в себе целую историю: человек выпивает, у него нет денег, поэтому он берет ценную вещь, продает ее и покупает на полученные деньги алкоголь. Иванов обращается с деньгами запросто, не демонизирует их, говорит о них, использует в прозе бытовые реалии. И тогда его вымышленные города становятся более настоящими, чем условная столица Пелевина.

Какой будет новая литература? О чем заговорят ее герои? Постмодернизм ушел в прошлое, уступив дорогу новой искренности, и остается только ждать, что литература станет более вдумчивой, межпрофессиональной и беллетристика получит черты так популярного сегодня жанра нон-фикшн. Литературные герои, которые отождествлялись с обществом потребления, — тот же Вавилен Татарский, герои Оксаны Робски и Сергея Минаева, сейчас кажутся неживыми, каруселью телевизионных персонажей, которые забываются на следующий день. Легкие деньги, которых они искали, обернулись бессмысленностью их жизни вне контекста корысти. Новое отношение общества к деньгам — не урвать, а заработать, не найти, а приумножить, не спустить, а сохранить — передается и литературным героям. Теперь они работают на какой-то простой и неромантичной работе, живут в обычных условиях и, главное, научились прямо говорить о деньгах. И между собой, и с читателями.

* Верещагин Е. М., Костомаров В. Г. Язык и культура.Три лингвострановедческие концепции: лексического фона, рече-поведенческих тактик и сапиентемы. — М., 2005.

** Вайль П. Л., Генис А. А. 60-е. Мир советского человека. — М., 2013.