13 мин
Кредитные истории писателей и их героев

Кредитные истории писателей и их героев

«Я был должником! Кто задолжал, тот разве может принадлежать себе? <…> Зачем я поедал пудинги а-ля чиполлата? Зачем я пил шампанское? Зачем я спал, ходил, думал, развлекался, не платя? В минуту, когда я упиваюсь стихами, или углублен в какую-нибудь мысль, или же, сидя за завтраком, окружен друзьями, радостями, милыми шутками, передо мной может предстать господин в коричневом фраке с потертой шляпой в руке. И обнаружится, что господин этот — мой Вексель, мой Долг, призрак, от которого угаснет моя радость…» — говорит герой «Шагреневой кожи» Оноре де Бальзака. Этот крик души, весь ужас несостоятельного должника, истории скупости и мотовства написаны Бальзаком со всем знанием дела — он и сам всю жизнь шел по краю долговой ямы, едва не срываясь в нее. И пути, ведущие к ней, он исходил собственными ногами (да и вырыл ее своими собственными руками!). 

В том самом 1836 году, когда сумма его долгов доходит до ста сорока тысяч франков и ему буквально приходится одалживать на обед у своего лейб-портного или лейб-медика, неутомимый расточитель заказывает вдобавок к знаменитой «трости господина Бальзака»… еще одну трость с набалдашником из носорожьей кости за шестьсот франков. А заодно уж он покупает золотой перочинный ножик за сто девяносто франков, кошелечек за сто десять франков, цепочку за четыреста двадцать франков — словом, приобретает целый набор таких предметов, которые скорее приличествуют кокотке, только что выпотрошившей заезжего набоба, чем «бедному мужику», «подневольному труженику» и «завзятому аскету». 

(Стефан Цвейг «Бальзак»)

Под страхом этого призрака, угрозы постыдного банкротства жили многие герои русской литературы Золотого века, да и подавляющее большинство ее создателей.

За что заплатит Пушкин

«Наше все», «солнце русской поэзии» мог сказать и о себе, как об Онегине: «Долгами жил его отец, давал три бала ежегодно и промотался наконец». «Жить долгами» означало тратить кредиты под залог имений. И имения закладывались (как Михайловское Пушкина), кредиты тратились на дома в столице, туалеты, балы. Имение перезакладывалось — проценты удваивались, поглощая доходы от родовых дворянских гнезд… Лев Сергеевич, брат поэта, жил в Петербурге без копейки денег, но задолжал в рестораны 260 рублей, нанимал в долг квартиру в доме Энгельгардта за 1330 рублей в год, делал подарки, вел карточную игру — долги его оплачивал позже А.С. Пушкин…

Риторическое «А платить кто будет?! Пушкин?» можно было адресовать не только родному брату поэта, но всему русскому дворянству, начиная с блистательного века Екатерины. Жить по средствам, мелочно соразмеряя расходы с доходами, — не дворянское это дело. Фонвизин во «Всеобщей придворной грамматике» писал: «Как у двора, так и в столице никто без долгу не живет, для того чаще всех спрягается глагол: быть должным...» Он же спрашивал Екатерину II: «Отчего все в долгах?» — и получил ответ: «Оттого в долгах, что проживают более, нежели дохода имеют». В долгах жили богатейшие вельможи, получавшие от правительства огромные подарки землями, деньгамии крепостными душами. Так, канцлеру графу М.И. Воронцову доставались огромные подарки от государыни, ему было «уступлено» 190 000 гульденов долгу Голландской республики России, при увольнении от должности он получил 50 000 рублей и пожизненной пенсии — 7000 рублей в год. Однако, по выражению исследователя, он из-за долгов бился «всю жизнь как рыба об лед» (Карнович Е.П.Замечательные богатства частных лиц в России. СПб., 1874, с. 263). Огромные долги обнаружились после смерти Потемкина, хотя состояние его было неисчислимо. 

Тема долгов и разорения всегда идет рука об руку с темой богатства в истории русской литературы. Ужас и унижение долговой петли были не понаслышке знакомы Гоголю, Некрасову, Достоевскому.

«Деньги бы только были…»

Николай Васильевич Гоголь в письме матери рассказывает, как он обходится с долгами по заложенному имению: «…вдруг получаю следуемые в Опекунский совет. Я сейчас отправился туда и узнал, сколько они могут нам дать просрочки на уплату процентов; узнал, что просрочка длится на четыре месяца после сроку, с платою по пяти рублей от тысячи в каждый месяц штрафу. Стало быть, до самого ноября месяца будут ждать. Поступок решительный, безрассудный: но что же было мне делать?.. Все деньги, следуемые в Опекунский, оставил я себе и теперь могу решительно сказать: больше от вас не потребую». И далее — в том же письме — сообщает об отъезде за границу и добавляет между делом: «Прошу вас покорнейше также, если случатся деньги когда-нибудь, выслать Данилевскому 100 рублей. Я у него взял шубу на дорогу себе, также несколько белья, чтобы не нуждаться в чем». И в этом длинном, уклончивом, путанном, конфузливо-дерзком разговоре о деньгах он, увы, совершенный Хлестаков в сценах последовательного получения денег в «Ревизоре».

 

Хлестаков. Я заплачу, заплачу деньги, но у меня теперь нет. Я потому и сижу здесь, что у меня нет ни копейки. Городничий (в сторону). О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось. (Вслух.) Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим. Хлестаков. Дайте, дайте мне взаймы! Я сейчас же расплачусь с трактирщиком. Мне бы только рублей двести или хоть даже и меньше. Городничий (поднося бумажки). Ровно двести рублей, хоть и не трудитесь считать. Хлестаков (принимая деньги). Покорнейше благодарю. Я вам тотчас пришлю их из деревни... у меня это вдруг... 

***

Хлестаков. Что это у вас в руке? Аммос Федорович (потерявшись и роняя на пол ассигнации). Ничего-с. Хлестаков. Как ничего? Я вижу, деньги упали... Да, это деньги... Знаете ли что? дайте их мне взаймы. Аммос Федорович (поспешно). Как же-с, как же-с... с большим удовольствием… Хлестаков. Я, знаете, в дороге издержался: то да се... Впрочем, я вам из деревни сейчас их пришлю.

***

Хлестаков. Я, признаюсь, рад, что вы одного мнения со мною. Меня, конечно, назовут странным, но уж у меня такой характер. (Глядя в глаза ему, говорит про себя.) А попрошу-ка я у этого почтмейстера взаймы! (Вслух.) Какой странный со мною случай: в дороге совершенно издержался. Не можете ли вы мне дать триста рублей взаймы? Почтмейстер. Почему же? почту за величайшее счастие. Вот-с, извольте. От души готов служить. Хлестаков. Очень благодарен. А я, признаюсь, смерть не люблю отказывать себе в дороге, да и к чему? Не так ли?

***

Хлестаков. Вот со мной престранный случай: в дороге совсем издержался. Не можете ли вы мне дать триста рублей взаймы? Лука Лукич (хватаясь за карманы, про себя). Вот те штука, если нет! Есть, есть! (Вынимает и подает, дрожа, ассигнации.)

***

Хлестаков. Хорошо, что присох. Я рад... (Вдруг и отрывисто.) Денег нет у вас? Бобчинский. Денег? как денег? Хлестаков (громко и скоро). Взаймы рублей тысячу. Бобчинский. Такой суммы, ей-богу, нет. А нет ли у вас, Петр Иванович? Добчинский. При мне-с не имеется, потому что деньги мои, если изволите знать, положены в приказ общественного призрения. Хлестаков. Да, ну если тысячи нет, так рублей сто... Ну, все равно. Я ведь только так. Хорошо, пусть будет шестьдесят пять рублей. Это все равно.

И в этом бестолково-горестном «все равно» — тысяча ли рублей или шестьдесят пять — в сущности, все отношение к деньгам и автора, и героя, финансовая трясина, в которую проваливаются любые планы, мечты, надежды на лучшее и разумное устройство жизни.

Искусство в долгу

Старуха-процентщица из «Преступления и наказания» Достоевского написана автором с глубоким знанием темы. Автору доводилось иметь дело и с ростовщиками — прародителями современных микрокредитных организаций, и с ломбардами, и с долгами издателям, и с долгами друзьям-литераторам. «Преступление и наказание», собственно, и есть роман-залог, написанный для исполнения долговых обязательств. И брезгливый ужас, связанный с темой нависающих долгов и грозящей нищеты, льется на нас со страниц романа. 

Только заметим к слову, что омерзительно несчастная старуха-процентщица в «Преступлении и наказании» кредитует своих клиентов под 5–10 % в месяц, т. е. от 60 до 120 % годовых в зависимости от надежности клиента. А, например, один из крупных ломбардных домов России в наши дни сообщает в рекламе: компания кредитует под 7 % в месяц — «один из самых низких процентов», пенсионерам же и инвалидам предоставляется скидка 1 %. Иначе говоря, по своим базовым условиям современный крупный сетевой ломбард лишь повторяет условия старухи. Сегодня в России есть не только ломбарды, но и огромный рынок микрофинансирования, где кредитование под 1–2 % в день (360–720 % годовых!) — обычная ставка. Средние процентные ставки по кредитам российских банков выглядят гораздо более умеренными, чем предложения этих сегодняшних ростовщиков: 18, 20, 25 % годовых, а по кредитным картам доходят и до 50 %. А старушка-процентщица погибла под топором!

Суть ростовщичества точно выразил самый известный из литературных ростовщиков — бальзаковский Гобсек: «Ни один человек, если у него еще есть хоть самый малый кредит в банке [здесь — кредитоспособность], не придет в мою лавочку: первый же его шаг от порога моей комнаты к моему письменному столу изобличает отчаяние, тщетные поиски ссуды у всех банкиров и надвигающийся крах». 

Сам Ф.М. Достоевский, еще в студенчестве стесненный в средствах и выказывавший уже тогда признаки неумелого отношения к деньгам, в спешном поиске средств соглашается на ссуду, условия которой можно назвать безумными: сумма кредита — 300 рублей под 100 % за четыре месяца, или под 300 % годовых. При этом 100 рублей из суммы процентов удерживаются сразу. Иными словами, через четыре месяца Достоевский должен был принести кредитору 500 рублей. Рядом с такой реальностью старуха-процентщица с ее скромными 5–7 % в месяц выглядит практически благотворительницей.

О финансовой беспомощности Достоевского писала его жена Анна Григорьевна Сниткина:  

Федор Михайлович, к тому времени овдовевший и не имевший детей, счел своею обязанностью заплатить долги брата и поддержать его семью. Возможно, что ему и удалось бы исполнить свое благородное намерение, если бы он имел осторожный и практический характер. К сожалению, он слишком верил в людскую честность и благородство. Когда впоследствии я слышала рассказы очевидцев о том, как Федор Михайлович выдавал векселя, и из старинных писем узнавала подробности многих фактов, то поражалась его чисто детской непрактичностью. Его обманывали и брали от него векселя все, кому было не совестно и не лень. 

Благородство в сочетании с денежной безалаберностью делали Достоевского идеальной жертвой финансовых обстоятельств. Писатель уступил право на издание своего собрания сочинений за ничтожные 3000 рублей и в счет этих же денег обязался представить издателю новый роман к 1 ноября 1866 года. В случае просрочки по обязательствам Достоевский должен был выплатить неустойку. А если бы новый роман не появился и к 1 декабря 1866 года, права на публикацию его сочинений на девять лет отходили издателю.  

И тогда Достоевский решает «сделать небывалую и эксцентрическую вещь: написать в 4 месяца 30 печатных листов в двух разных романах, из которых один буду писать утром, а другой вечером»(из письма А. Корвин-Круковской). Он успевает в срок закончить «Игрока», тем самым выполнив условия контракта с издателем, и почти заканчивает работу над «Преступлением и наказанием». Этими двумя романами мы полностью обязаны долгам писателя…

Горькая кредитная история

…в сей век железный

Без денег и свободы нет. 

(А.С. Пушкин «Разговор книгопродавца с поэтом»)

Пушкин не боялся и не проклинал наступление прагматичного «железного века», проникновение денежных отношений в литературу. Напротив — он всю жизнь боролся за профессионализацию писательского труда. Тема издательских дел и гонораров, часто звучащая в его письмах, диктуется не корыстолюбием, но стремлением к той свободе, независимости, достоинству, которые дают деньги. «Чувство собственного достоинства заставляло его бороться за оплату писательского труда, поскольку он ясно понимал, что «поэтическая»… бедность в реальном быту оборачивается отсутствием независимости, бывшей для Пушкина синонимом чести» (Ю.М. Лотман).

Горькая ирония видится в том, что при жизни Пушкин увидел изданным лишь около четверти из написанного им. Отеческой заботой личного цензора — царя — остальное наследие увидело свет лишь после гибели признанного первого поэта России. Сколько благодаря государственному надзору осталось в отрывках, набросках и попросту ненаписанным, нам не сосчитать никогда. Последние годы Пушкина, и без того трагичные, были отягощены огромными и все возраставшими денежными долгами, в общей сложности превышавшими 120 000 рублей. Выплатить такую сумму у Пушкина не было ни малейшей надежды: его жалованье по Коллегии иностранных дел составляло 5000 в год, литературные заработки были по тем временам значительны, но с долгами несравнимы.

Среди многочисленных кредиторов поэта были и друзья, одолжившие ему деньги в трудную минуту, и профессиональные ростовщики, и более удачливые партнеры по карточной игре, и портные, и модистки, и лавочники, поставлявшие книги, вино, мясо и т. д., и булочники, молочники, извозчики, и государственная казна.

После гибели поэта заботы о выплате его долга взял на себя Николай I.

Вот записка, поданная государю императору министром финансов графом Е.Ф. Канкриным после гибели поэта, прощаться и плакать по которому к порогу его квартиры на Мойке собрался в эти дни весь Петербург. По словам Анны Ахматовой,«услышав роковую весть, тысячи людей бросились к дому поэта и навсегда вместе со всей Россией там остались».

 

Вице-канцлер, от 3-го сего февраля, сообщил министру финансов, что состоящий в ведомстве вверенного ему Министерства в звании камер-юнкера Александр Пушкин скончался 29 января.

О состоящих в долгу на умершем камер-юнкере Пушкине 43 333 рублях 33 копейках.

Из дела видно:

1. По высочайшему указу от 16 марта 1834 года дано в ссуду камер-юнкеру Пушкину на напечатание написанного им сочинения под заглавием «История пугачевского бунта» — 20 тыс. рублей на два года без процентов и без вычета в пользу увечных, с тем чтобы он возвратил сию сумму в течение 2 лет по равным частям по истечении каждого года.

Впоследствии долг сей, по высочайшему повелению от 30 сентября (12 октября) 1834 года, был рассрочен на 4 года начиная с 1836 года, без процентов.

По сей ссуде числятся в недоимке:

  • неуплаченные в 1836 году 5000 рублей
  • и следующий к платежу с 1837 по 1840 год остальной капитал 15 000 рублей.

В данном по сей ссуде обязательстве сказано, что камер-юнкер Пушкин обязуется за себя и наследников своих возвратить государственному казначейству сполна означенную ссуду.

2. По высочайшему указу от 16/18 августа 1835 года выдано камер-юнкеру Пушкину из государственного казначейства в ссуду 30 000 рублей с обращением в уплату сей суммы, отпускаемых ежегодно из государственного казначейства, в Министерство иностранных дел на известное вашему императорскому величеству употребление 5 тыс. рублей, каковая сумма выдавалась Пушкину. В уплату сей последней суммы удержано 6666 рублей 67 копеек, а тем остается в долгу 23 333 рубля 33 копейки.

3. По обеим же вышеназванным ссудам состоит в долгу 43 333 рубля 33 копейки.

Как в уплату долга 30 000 рублей обращены были производившиеся Пушкину вышеозначенные 5000 рублей, отпуск каковой суммы по случаю смерти его должен быть прекращен, то министр финансов полагал бы сей долг со счетов сложить, а с прекращением производством помянутых 5000 рублей сообщить вице-канцлеру.

Испрашивая на сие высочайшее вашего императорского величества повеления, министр финансов осмеливается присовокупить, не благоугодно ли будет высочайше сложить и другой долг, дабы не обращать взыскание оного к имению или пенсиону.

[резолюция Николая I] Исполнить; С. Петербург 12-го февраля 1837 г.

(из фондов Особой канцелярии по кредитной части Министерства финансов [ЦГИАЛ])

Распоряжение царя:

1. Заплатить долги.

2. Заложенное имение отца очистить от долга.

3. Вдове пенсион и дочери по замужество.

4. Сыновей в пажи и по 1500 рублей на воспитание каждого по вступление на службу.

5. Сочинения издать на казенный счет в пользу вдовы и детей.

6. Единовременно 10 000 рублей.

 

Так наследник 600-летнего дворянского рода, при жизни признанный величайшим русским поэтом, лишь за могильной чертой оказался свободен от долгов.